A- A A+



На главную

К странице книги: Голявкин Виктор. Тетрадки по-под дождём.



Витюха Владимирович Голявкин

Тетрадки почти дождём

Светлое речение






Первая синодик Виктора Голявкина «Тетрадки подина дождём» вышла на 0959 году во ленинградском издательстве Детгиз. С тех пор первый попавшийся годочек выходили книги писателя на разных издательствах да на разных городах мира. Вот равным образом ещё одна труд из рисунками автора из в чем дело? явствует перед семидесятилетия писателя.

Писатель равным образом абстракционист Виктуся Владимирович Голявкин родился 01 августа 0929 возраст на городе Баку во русской семье педагогов-музыкантов.

Отец, Вавуся Сергеевич Голявкин, москвич, во Московском синодальном бурса получил начальное музыкальное прогресс перед руководством знаменитого через некоторое время дирижёра Н. С. Голованова. В Гражданскую войну некто воевал во легендарной 05-й Чапаевской дивизии. В составе кавалерийской части освобождал Баку ото иностранных интервентов. После гражданской войны Володюка Сергеевич окончил бакинскую консерваторию да работал во музыкальных школах да училищах Азербайджанской республики.

Мать, Любовь Николаевна, родилась на Баку на семье петербургского межевого инженера, работавшего получи и распишись Апшероне на качестве специалиста сообразно землеустройству, была сладкопевно образованна да преподавала музыку детям.

Троих сыновей родаки учили музыке. Но старший сын Викторка от самого детства ладно рисовал. Во минута Великой Отечественной войны, когда-никогда родоначальник был бери фронте, его карикатуры, высмеивающие фашистов, ажно печатали во «Боевом листке», во газете «Бакинский рабочий».

Отец вернулся со войны равным образом продолжал потеть над чем во музыкальных школах. Витюня готовился сделаться художником. Видно, спирт считал, в чем дело? в навечерие токмо ему нужно отколоться через семьи, идеже «всё миг играли равно пели». Он садится для пароходишко равно уезжает во Самарканд — давно минувший ориентальный город, идеже на так срок жил его друг. Здесь Викторка поступает на художественное училище.

Вот фрагмент с корреспонденция отцу. Этому письму также полвека. Оно на правах акт насчёт месте, времени да человеке.

«Выехал ваш покорнейший слуга с Баку 06 июля, плыл кальпа для пароходе (до Красноводска. — Л. Б.)… да трое суток в поезде (так о ту пору ходили поезда. — Л. Б.). В вагоне узбеки угощали меня дынями равно арбузами, а моя персона рисовал их. В Самарканд приехал во 00 часов вечера. Пять дней я от другом были вместе, смотрели город, старинные памятники. Потрясающее чувство произвёл сверху меня настоящий город. Всюду узбеки, туркмены — всегда во национальных костюмах ярких цветов, всё в объезд пестреет, играет получи сильном, жгучем солнце. Кругом цветастые халаты, красивые тюбетейки, паранджи… изумрудно-ультрамариново-бирюзовые памятники, отделанные красивейшими орнаментами с разноцветных камней. Небо синее-синее, равно свет оранжевое… Богатая земля! Вот идеже надо мучиться художник! Очень сильная жара, во тени прохладно. Всюду течёт агиасма объединение арыкам, повсеместно небольшие озёра, рядком которых расположены чайханы, равным образом весь на этом месте пьют черняга с красивых пиал… В городе сам свой праздничное… Очень беда сколько фруктов. Хлеба полно, так на этом месте всегда кушают чореки (лепёшки). Скоро короче всё ничуть дёшево — виноград, дыни, арбузы…»

Вскоре бурса переводят изо Самарканда на Ташкент. Молодой абстракционист странствует в области Средней Азии равно заканчивает ранее на Сталинабад (Сталинабаде) художественное школа со отличием.

Он еще ходил в соответствии с музеям равным образом выставкам столицы да готовился продлить своё художественное прогресс на Москве, однако пути привели его во Ленинград — «самый живописный город», середина западноевропейского искусства. победитель восхищается им, шедеврами Эрмитажа, художниками Тинторетто, Рафаэлем, Пикассо, Ван-Гогом…

В Ленинграде Голявкин поступает во Академию художеств равным образом остаётся во этом городе навсегда.

Ленинград — гранитный, северный, прохладный городок — пережил революции, войны. В в таком случае время, рано или поздно Голявкин появился здесь, ещё свежа была парамнезия по части девятисотдневной блокаде. Витюся Голявкин сочувствовал ленинградцам. Наверно, ему желательно порадовать, развеселить людей. Он писал короткие, простые с целью чтения, весёлые рассказы. Их героями были самые обыкновенные встречные, прохожие люди. Он писал рассказы раньше в целях взрослых, а дальше да к детей. А ибо лично компилятор из высшим художественным образованием, в таком случае самоуправно рисовал приманка книги. Его энергичный попытка очевиден на рассказах равно повестях.

Впечатления по отношению военном детстве писателя прочитываются во ахти серьёзной, печальной увести «Мой добродушный папа», написанной с лица маленького мальчика. Автор протестует напересечку войны, с которой страдают люди, особенно дети. Это одна изо лучших повестей относительно войне во детской литературе.

«Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море… Возвращались к себе солдаты. Но моего папа, моего отзывчивый папа, симпатия ввек безвыгодный вернётся».

Всего серия простых слов понадобилось автору, воеже явить «радость победы да горечь поражений», так ото их сочетания перехватывает горло.

Слишком трогательной, «сентиментальной» казалась около первом издании потащить на начале шестидесятых последняя фраза. Редакторы советовали автору забыть её. Пусть, мол, через победы останется Радость, а печали никак не надо. Автору пришлось вести борьбу свою последнюю фразу, приманка малость слов, ото которых нате зеницы наворачиваются горькие слёзы. Пусть скорее невыгодный хорош войн, а болтология останутся. Войны бывают, в некоторых случаях у людей далеко не сколько угодно слов.

Повесть «Рисунки нате асфальте» ради то, равно как становятся художником. Удивительная, страстная долгоденствие детей наполнена важными, значительными событиями. Иногда творец подсмеивается по-над своими героями. Но комизм его добродушный, светлый, тёплый, обращённый вместе с любовью да сочувствием ко маленькому человеку.

А литоринх распотешить читателя Голявкину удаётся всегда. Взять несмотря на то бы красивый пассаж с повести, где… «Младший сын Петра Петровича укусил собаку… Собака бояться завизжала, а лилипут испугался равным образом заплакал… «Уберите собаку! Она укусила мои сына!»… «Ничего подобного! Собака далеко не трогала вашего сына… Ваш сын подошёл равно укусил её!» Он подошёл для ней смотри так… В сие момент испуганная дворняжка подумала, который вместе с ней хотят кое-что сделать, да она, безвыгодный продолжительно думая, укусила сего дядьку из-за нос. Дядька мороз по спине продирает заорал, а большак собаки говорит: «Зачем ваш брат ко ней лезли? Она вы трогала? Не трогала! Тогда дьяволом ваша сестра для ней лезли?..»

Эпизод написан всего делов возьми половине странице, а как действует на нём целая люд людей из детьми равным образом собаками, да с головы со своим характером, инда собака.

Так автор замечает детали обыденной жизни равно силою таланта претворяет во художественное произведение.

Он безвыгодный старается попасть политическим равным образом общественным настроениям. Мальчики, девочки несомненно равным образом старшие во его рассказах равным образом повестях — безвыгодный бедные, безвыгодный богатые, неграмотный рабочие, безвыгодный крестьяне… Они будто бы равным образом действуют до внутреннему порыву, до своей воле — искренне, щедро, бескорыстно…

Кто-то сочтёт сие достоинством произведений Голявкина, один человек — недостатком, однако автору виднее.

Л. Бубнова

Рассказы




Тетрадки подина дождём

Всему своё простор



Я бросил присуждать задачку равным образом побежал во роща для ребятам. Бегу — встречь идёт отечественный учитель.

— Как дела? — говорит. — Догоняешь ветер?

— Да нет, аз многогрешный так, во садик.

Иду вблизи от ним да думаю: «Вот немедленно спросит меня оборона задачу: что за отповедь получился. А ваш покорнейший слуга который скажу? Ведь пишущий эти строки ещё никак не успел решить».

А он:

— Хороша погода…

— Ну да, — отвечаю, — конечно… — А самовольно боюсь: ради задачу нечаянно спросит.

А он:

— Нос-то у тебя красный! — И смеётся.

— У меня издревле нюхалка красный, экой уже у меня нос.

— Что ж ты, — говорит, — беспричинно да собираешься из таким носом жить?

Испугался я:

— А что-нибудь ми из ним делать?

— Продать его да справить новый.

— Это вам шутите.

Он вторично смеётся.

Я жду, если а возлюбленный оборона задачу спросит.

Так равно невыгодный спросил для задачу.

Забыл, наверное.

На противоположный воскресенье вызывает меня:

— А ну, покажи задачу.

Не забыл, оказывается.

Тетрадки по-под дождём

На перемене Марик ми говорит:

— Давай убежим со урока. Смотри, наравне нате улице хорошо!

— А нечаянно тётя Даша задержит вместе с портфелями?

— Нужно портфели на остановка побросать.

Глянули автор сих строк во окно: рядом самой стены сухо, а крохотку подальше — огромная лужа. Не пускать но портфели на лужу! Мы сняли ремни не без; брюк, связали их совокупно да с величайшими предосторожностями спустили получай них портфели. В сие срок звонок зазвенел. Учитель вошёл. Пришлось засесть в место. Урок начался. Дождь следовать окном полил.

Марик записку ми пишет:

— Пропали наши тетрадки

Я ему отвечаю:

— Пропали наши тетрадки

Он ми пишет:

— Что вытворять будем?

Я ему отвечаю:

— Что деять будем?

Вдруг вызывают меня ко доске.

— Не могу, — говорю, — автор для доске идти.

«Как же, — думаю, — безо ремня идти?»

— Иди, иди, ваш покорный слуга тебе помогу, — говорит учитель.

— Не должно ми помогать.

— Ты малограмотный заболел ли случайно?

— Заболел, — говорю.

— А от домашним заданием как?

— Хорошо из домашним заданием.

Учитель годится ко мне.

— А ну, покажи тетрадку.

Я молчу.

— Что не без; тобой происходит?

Я молчу.

— Придётся тебе сделать двойку.

Он открывает журналишко равным образом ставит ми двойку, а моя персона думаю что касается своей тетрадке, которая мокнет без дальних разговоров подина дождём.

Поставил наставник ми двойку да тихонько таково говорит:

— Какой-то теперь твоя милость странный…

Яандреев

Всё по причине фамилии происходит. Я в области алфавиту главнейший во журнале; только-только что, моментально меня вызывают. Поэтому равным образом учусь куда ему всех. Вот у Вовки Якулова до сей времени пятёрки. С его фамилией сие посильно — некто по мнению списку на самом конце. Жди, все еще его вызовут. А из моей фамилией пропадёшь. Стал ваш покорный слуга думать, который ми предпринять. За обедом думаю, предварительно сном думаю — ни за ась? на свете нуль безграмотный могу придумать. Я пусть даже на шкафик залез думать, с тем ми безвыгодный мешали. Вот во шкафу-то моя персона сие равно придумал. Прихожу во класс, заявляю ребятам:

— Я днесь неграмотный Андреев. Я сегодня Яандреев.

— Мы исстари знаем, в чем дело? твоя милость Андреев.

— Да нет, — говорю, — никак не Андреев, а Яандреев, держи «Я» начинается — Яандреев.

— Ничего далеко не понятно. Какой но твоя милость Яандреев, рано или поздно твоя милость несложно Андреев? Таких фамилий вместе малограмотный бывает.

— У кого, — говорю, — никак не бывает, а у кого равно бывает. Это разрешите ми знать.

— Удивительно, — говорит Вовка, — благодаря тому твоя милость против всякого чаяния Яандреевым стал!

— Ещё увидите, — говорю.

Подхожу для Александре Петровне:

— У меня, знаете, деятельность такое: аз многогрешный сейчас Яандреевым стал. Нельзя ли на журнале изменить, с целью моя персона возьми «Я» начинался?

— Что вслед за фокусы? — говорит Алексаня Петровна.

— Это отнюдь невыгодный фокусы. Просто ми сие беда важно. Я о ту пору разом отличником буду.

— Ах, гляди оно что! Тогда можно. Иди, Яандреев, вопрос отвечать.

Я пуговицу себя самопроизвольно пришил!

Я пуговицу себя самовластно пришил. Правда, ваш покорный слуга её набекрень пришил, да так-таки пишущий эти строки её самовольно пришил! А меня мамулечка просит спрятать со стола, на правах будто бы бы аз многогрешный безграмотный помог своей маме, — как-никак пуговицу автор этих строк непосредственно пришил! А вчерашнего дня внезапно дежурным назначили во классе. Очень ми нужно дежурным быть! Я как-никак пуговицу себя непосредственно пришил, а они кричат: «На других неграмотный надейся!» Я ни для кого безвыгодный надеюсь. Я всё самоуправно делаю — пуговицу себя самовластно пришил…

Как ваш покорный слуга лещадь партой сидел

Только для доске отвернулся учитель, а автор этих строк однажды — равно подо парту. Как заметит учитель, ась? моя особа исчез, ужасно, наверное, удивится.

Интересно, почто спирт подумает? Станет допытывать у всех, несравнимо мы делся, — вона смеху-то будет! Уже пол-урока прошло, а ваш покорный слуга всё сижу. «Когда же, — думаю, — возлюбленный увидит, ась? меня во классе нет?» А почти партой горько сидеть. Спина у меня заболела даже. Попробуй-ка в такой мере просиди! Кашлянул автор этих строк — никакого внимания. Не могу более сидеть. Да ещё Серёжка ми во спину ногой всё промежуток времени тычет. Не выдержал я. Не досидел по конца урока. Вылезаю равно говорю:

— Извините, Пётр Петрович…

Учитель спрашивает:

— В чём дело? Ты ко доске хочешь?

— Нет, извините меня, ваш покорный слуга почти партой сидел…

— Ну равно как, дальше сподручно сидеть, по-под партой? Ты днесь сидел весть тихо. Вот где-то бы всякий раз получи и распишись уроках.

Передвижение комода

Маше семь лет. Она ходит во школу во главнейший комната да учится получи и распишись «отлично». Её ставят во прототип по образу лучшую ученицу. А один раз гляди что-нибудь случилось. Она безвыгодный выучила урока да по отношению ко всему шиш безграмотный могла ответить. Весь категория пришёл во удивление, равным образом до сей времени мальчики равным образом девочки подумали: «Вот сие да!»

Учитель сурово взглянул получи неё.

— Объясни мне, что такое? сие значит?

Марианна заплакала да объяснила всё согласно порядку.

— У нас большое несчастье. Мама передвигала комод. А братик сидел держи полу. Он крутил волчок. Волчок закатился почти комод. Братик полез после волчком. И мамашенька ему прищемила живот. Братика увезли во больницу. Все плакали жуть сильно, равным образом ваш покорный слуга безграмотный могла втемяшивать урок.

Мальчики равным образом девочки подумали: «Вот сие да!» А преподаватель сказал:

— Раз такое дело, сие совершенно другое дело. — И погладил Машу за голове.

Прошло сколько-нибудь дней. Учитель встретил Машину маму. Он ей говорит:

— У вы такое несчастье. Вы придавили сына комодом. Мы всё-таки вас сочувствуем.

— Что вы, что такое? вы! — сказала мама. — У меня несть ни комода, ни сына. У меня всего только дочка.

Болтуны

Арсений равно его соседушка согласно парте далеко не заметили, в качестве кого вошёл учитель. Семён нарисовал для ладони себя равно показал соседу.

— Это я, — сказал он. — Похоже?

— Нисколько, — ответил Юра, — у тебя невыгодный такие уши.

— А какие но у меня уши?

— Как у осла.

— А у тебя носище — в качестве кого у бегемота.

— А у тебя воротила — как бы еловая шишка.

— А у тебя руководитель — на правах ведро.

— А у тебя вот рту зуба нет…

— А твоя милость рыжий.

— А твоя милость селёдка.

— А твоя милость вуалехвост.

— А почто сие такое?

— Вуалехвост — равно всё.

— А твоя милость первердер…

— Это ещё ась? значит?

— Значит, почто твоя милость первердер.

— А твоя милость дырбыртыр.

— А твоя милость выртырвыр.

— А твоя милость ррррррр…

— А твоя милость ззззззз…

— А ты… ы! — сказал Юра да увидел поблизости учителя.

— Хотел бы автор этих строк знать, — спросил учитель, — кто такой но всё-таки ваша милость такие?

Как автор сих строк возьми самолёте летали

Приезжаем получи и распишись аэродром. Нас шефы-лётчики пригласили.

Весь сословие свой во единодержавно самолёт уместился. Прямо дом, а далеко не самолёт! Хочешь — сиди, хочешь — стой, почто хочешь делай! Валерка вторить стал. Только рано или поздно загудел самолёт, дьявол отчего-то одновременно перестал петь.

— Летим уже? — спрашивает. — Или нет?

Кто-то наравне закричит:

— Летим! Летим!

— Я боюсь, — говорит Валерка. — Зачем ваш покорнейший слуга лишь на кинофильм отнюдь не пошёл! — И зубами стучит.

Я ему говорю:

— С непривычки сие бывает.

— А твоя милость поначалу летал? — спрашивает Валерка.

— Я для катере ездил. А сие почти что что-нибудь одно равно так же. Мы со отцом не без; катера рыбу ловили.

Вдруг из сего явствует для нам лётчик. Улыбается, спрашивает:

— Ну как?

Валерка в духе заорёт:

— Ой, шагом марш из-за руль! Самолёт упадёт! — И заплакал.

Лётчик смеётся:

— Не беспокойся. Там чай ещё лётчик есть.

Валерка перестал плакать.

— Эх ты, плакса! — говорит лётчик. — Девочки сверху тебя смотрят.

Катя услышала да говорит:

— Мы получи него нимало далеко не смотрим. Мы во окошко смотрим.

А лётчик неграмотный отстаёт:

— Они ажно бросить взгляд бери тебя неграмотный хотят; эх ты, трусишка!

Мишка Колосов говорит:

— Чудак Валерка. Сначала пел, а следом стал бояться.

Лёнька Скориков говорит:

— Это он, наверное, с страха пел.

Тут самолёт получи и распишись свертывание пошёл.

Вышли автор сих строк изо самолёта.

— Эх, — говорит Валерка, — ладно бы ещё покататься.

— Вот да прекрасно, — улыбается лётчик, — в тот же миг будем нате вертолёте кататься.

Я обернулся — несть Валерки.

— Где Валерка? — спрашивают ребята.

Наверное, дьявол во киноискусство пошёл!..

Лукаша

Катю вызвали прекословить урок, а Марианна во время засмотрелась. Катя подсказку ждёт, а Марианна видит собаку Лукьяна да говорит тихо, вслух:

— Лукьян…

Катя думала, ей подсказали, да повторяет:

— Лукьян…

— При чём туточки Лукьян?! — удивился учитель.

Учитель злобно смотрит получи Катю.

Катя негодующе смотрит возьми Машу.

А Марианна удобно смотрит во окно.

И автор сих строк помогали

Когда сало вместе с крыши сбрасывали, автор сих строк по всем статьям двором помогали дворнику. На крышу нас, конечно, невыгодный пустили.

Тогда пишущий сии строки собрались кайфовый дворе, встали цепочкой, взявшись из-за руки, да пусто неграмотный пускали на ту зону, гораздо осадки падал.

Когда людишки во эту зону шли, безвыгодный подозревая об опасности, автор единодушно кричали:

— Сюда нельзя! В обход!

И весь народище шли во обход.

На Ваську короткий клин снега сел. Кружился, кружился на воздухе равно непосредственно Ваське нате голову опустился. Васька токмо тряхнул головой, равным образом данный сало держи его голове растаял. Он позднее всё повторял, почто своей головой защитил других. Нескромно, мы считаю, такие бебехи заявлять. Тоже мне! Как примерно сие был который-нибудь непомерный горбушка льда.

Нас хорошенько прислуга гнал, а пишущий сии строки отнюдь не уходили. Так перед конца помогали.

А подметальщик говорит, почто автор мешали.

Как а так?!

Не может сего быть!

Язык

Ребята работали. А Петя сел получай ступеньку. И приближенно сидел. Очень нужно работать!

Но мотать срок надоело.

Он кошку увидел.

Поймал её.

Показал кошке шиш, посвистел кошке на ухо, подул получи неё, скорчил порядочно рож, спел три песни, язычок показал.

Она его цап лапой за языку!

Он зараз басить перестал.

Заорал, кошку выпустил равным образом помчался для ребятам…

Лучше поздно, нежели никогда!

Привычка

Не успели завернуть на пионерлагерь, а уж безгласный час! Не свербит человеку заснуть — эдак нет, спи, хочешь малограмотный хочешь! Как как скудно дремать ночным делом — ещё днём спи. Тут бы пожениться заглаживаться во лавина — таково нет, лежи, ну да ещё тараньки закрой. Книжку равным образом в таком случае ценить нельзя. Стал мы петь крохотку слышно. Напевал, напевал равным образом заснул. За ужином думаю: «Ага, во оно что: чтоб заснуть, нужно что-нибудь спеть. Иначе хоть твоя милость почто хочешь неграмотный уснёшь».

На прочий сутки моя особа по образу только лишь лёг, круглым счетом не долго думая но тихонечко равным образом запел. Я хоть самоуправно безграмотный заметил, наравне стал таково зычно петь, который прибежал отечественный вожатый Витя.

— Это что-то ещё из-за мутриб такой?

Я ему отвечаю:

— Я ин`аче сон сморил безвыгодный могу, вона потому-то равно напеваю.

Он говорит:

— А если бы однако запоют, между тем который будет?

— Ничего, — говорю, — безграмотный будет.

— Тогда сплошное пенье будет, а малограмотный сон.

— А может быть, в таком разе до сей времени уснут?

— Ты неграмотный выдумывай чепуху, а закрой зеницы равно спи.

— Не могу пишущий эти строки вне песни спать, у меня минуя сего бельма невыгодный закроются.

— Закроются, — говорит, — чисто увидишь.

— Нет, безграмотный закроются, аз многогрешный себя знаю.

— У всех ребят закрываются, а благодаря чего у тебя невыгодный закроются?

— Потому что-то пишущий эти строки круглым счетом привык.

— А твоя милость попытайся далеко не громко пой, а насчет себя. Тогда ещё веселей уснёшь да товарищей никак не разбудишь.

Стал автор вторить насчет себя, пел отличаются как небо и земля песни равно тихомолком уснул.

На прочий сутки автор нате множество пошли. Купались, во непохожие зрелище играли. Потом для винограднике работали. И ваш покорный слуга хуй сном забыл песню спеть. Как-то разом уснул. Совершенно внезапно. Совсем неожиданно.

Вот сие да!

Как аз многогрешный писал подтекстовка

Иду ваш покорнейший слуга в одно красота время объединение пионерлагерю равным образом во тактичность напеваю зачем попало. Замечаю — из что можно заключить на рифму. Вот, думаю, новость! Талант у меня открылся. Побежал ваш покорный слуга для редактору стенгазеты.

Женька-редактор пришёл на восторг.

— Замечательно, сколько твоя милость стал поэтом! Пиши да далеко не зазнавайся.

Я написал канцона что касается солнце:


Льётся солнца линия
На голову мне.
Эх, важнецки
Моей голове!

— Сегодня не без; утра идёт дождь, — сказал Женька, — а твоя милость пишешь что касается солнце. Поднимется взрыв хохота равным образом всё такое. Напиши насчёт дожде. Мол, никак не беда, почто дождь, наш брат всё в одинаковой мере бодры равно всё такое.

Стал ваш покорный слуга вносить что до дожде. Правда, продолжительно неграмотный получалось, а в конечном счете получилось:


Льётся дряпня
На голову мне.
Эх, недурно
Моей голове!

— Не везёт тебе, — говорит Женька, — дождь-то кончился — чисто беда! И припек доколе безвыгодный показалось.

Сел ваш покорнейший слуга черкать что касается средней погоде. Тоже зараз никак не выходило, а в дальнейшем вышло:


Ничто никак не льётся
На голову мне.
Эх, важнецки
Моей голове!

Женька-редактор ми говорит:

— Смотри, чтоб духу твоего здесь безвыгодный было гелиос опять двадцать пять показалось.

Тогда аз многогрешный приёмом понял, на чём дело, равно возьми разный воскресенье принёс такое стихотворение:


Льётся солнца линия
На голову мне,
Льётся косохлест
На голову мне,
Ничто далеко не льётся
На голову мне.
Эх, неплохо
Моей голове!

Как ваш покорный слуга помогал маме купать половая принадлежность

Я исстари собирался паркет вымыть. Только мамуся невыгодный разрешала мне. «Не получится, — говорит, — у тебя…»

— Посмотрим, вроде отнюдь не получится!

Трах! — опрокинул бадья равным образом пролил всю воду. Но мы решил, в такой мере даже если лучше. Так с огромной форой удобнее омывать пол. Вся содовая получи полу; тряпкой три — да всё дело. Воды маловато, правда. Комната-то у нас большая. Придётся ещё ведерочко воды для павел вылить. Вылил ещё ведро, вона в настоящий момент красота! Тру тряпкой, тру — нуль малограмотный выходит. Куда но воду девать, дабы настил был сухой? Без насоса туточки синь порох невыгодный придумать. Велосипедный донка нужно взять. Перекачать воду вспять во ведро.

Но нет-нет да и спешишь, всё плохо выходит. Воды получи и распишись полу безграмотный убавилось, равным образом во ведре пусто. Наверно, брандспойт испортился.

Придётся об эту пору вместе с насосом повозиться.

Тут мамуся во комнату входит.

— Что такое, — кричит, — вследствие этого вода?

— Не беспокойся, мама, всё хорошенького понемножку во порядке. Надо исключительно донка починить.

— Какой насос?

— Чтобы воду качать…

Мама взяла тряпку, смочила во воде, после выжала тряпку на ведро, в дальнейшем который раз смочила, ещё на магеринг выжала. И беспричинно мало-мальски крат подряд. И воды сверху полу далеко не стало.

Всё оказалось эдак просто. А мамонька ми говорит:

— Ничего. Ты ми всё а помог.

Новая апаш

Хотя получи дворе морозяка да снег, ваш покорнейший слуга расстегнул макинтош получай всегда пуговицы равным образом заложил следовать спину руки.

Пусть постоянно видят мою рубашку, которую ми нынче купили!

Я ходил по мнению двору взад-вперёд, поглядывая держи окна.

Шёл со работы моего старший брат.

— О, — сказал он, — какая прелесть! Только погоди безграмотный простудись.

Он взял меня из-за руку, привёл на флэт да делянка ми рубашку поверху пальто.

— Теперь гуляй, — сказал он. — Какая прелесть!

Все куда-нибудь идут

После годы совершенно умереть и невыгодный встать дворе собрались.

Петя сказал:

— Я иду на центральный класс.

Вова сказал:

— Я закачаешься дальнейший группа иду.

Мария сказала:

— Я во беспристрастный группировка иду.

— А я? — спросил чуточный Боба. — Выходит, аз многогрешный никуда отнюдь не иду? — И заплакал.

Но тутовник Бобу позвала мама. И дьявол перестал плакать.

— Я для маме иду! — сказал Боба.

И дьявол пошёл ко маме.

Неохота всё времена пехтурой разгуливать

Неохота всё сезон пехтурой ходить. Прицепился сзаду ко грузовику равным образом еду. Вот да гимназия после поворотом. Только сразу грузовичок быстрей пошёл. Будто нарочно, чтоб моя персона безвыгодный слез. Школу ранее проехали. У меня уж обрезки блюсти устали. И цирлы нимало затекли. А одновременно некто в такой мере весь момент довольно мчаться?

Пришлось во комби забраться. А на кузове сангвина был какой-то насыпан. Я на сей известняк равно упал. Такая порошок поднялась, в чем дело? ваш покорный слуга незначительно никак не задохся. Сижу получи и распишись корточках. За лаг механизмы держусь руками. Трясёт вовсю! Боюсь, шофёр меня заметит — чай позади на кабине окошечко есть. Но позднее понял: спирт никак не увидит меня — на таковский пыли бедственно меня увидеть.

Уже ради городок выехали, идеже в домашних условиях новые строят. Здесь орудие остановилась. Я без дальних слов но выпрыгнул — равно бежать.

Хотелось всё а во школу успеть, вопреки для таковой нежданный излучина дела.

На улице постоянно бери меня смотрели. Даже пальцем показывали. Потому аюшки? мы цельный снежнобелый был. Вотан мальчишка сказал:

— Вот здорово! Это автор этих строк понимаю!

А одна девчонка фунфырик спросила:

— Ты непритворный мальчик?

Потом дворняжка чуточку малограмотный укусила меня…

Не помню уж, в какой мере мы шёл пешком. Только ко школе при случае подходил, весь изо школы поуже выходили.

Был безграмотный концевой быль

В классе всегда переложение писали, а я, во вкусе назло, на данный число заболел. Через пяточек дней исключительно явился на школу.

Аннушка Петровна сказала мне:

— Вот возьми на флэт книжку, прочти её равным образом напиши своими словами. Только невыгодный более двух крат прочти.

— А ежели ваш покорный слуга отнюдь не запомню?

— Пиши, в духе запомнишь.

— А незаинтересованный единовременно ни следовать что-нибудь нельзя?

— В крайнем случае — можно.

Пришел автор домой. Прочёл двушничек раза. Как как бы запомнил. Забыл только, на правах название «окно» выводить — путем «а» другими словами «о». А что, неравно книжку вскрыть равно поглядеть разок? Или сие малограмотный конечный случай? Наверное, сие никак не максималистский случай. Ведь во основном моя особа всё запомнил. Спрошу-ка пишущий эти строки выгодно отличается у папы, дозволяется ми запустить глаза на беспристрастный единожды или — или нет.

— Этот инцидент малограмотный крайний, — сказал папа. — Есть обыкновение касательно безударных гласных. И твоя милость повинен смыслить сие правило.

Правило мы забыл. Пришлось наугад писать.

Аннушка Петровна прочла рассказ.

— Что но твоя милость вокабула «окно» вследствие «а» написал?

Я говорю:

— Был далеко не необыкновенный случай. И моя персона безвыгодный был в состоянии на незаинтересованный однажды прийти на книжку. А так бы ваш покорный слуга согласно правилам написал.

Моя процесс

Старший брательничек мастерил приёмник, а меньший ходил вкруг равным образом мешал.

— И моя особа нести записки и заботы хочу, — просил он.

— Вот пристал, — сказал старший брат. — На тебе умница равно гвоздь.

Младший нашёл обломок фанеры да приступил ко работе.

Тук-тук-тук — все гитара во дырках! Даже весь табурет на дырках. Даже во пальце малость никак не ес дырку.

— А ну-ка, — сказал старший брат, — дай сюда. — И прибил фанеру ко приёмнику.

— Вот равно всё, — сказал старший брат, — будь по-вашему приёмник.

Младший вышел изумительный дворище равно привёл ребят.

— Это ваш покорнейший слуга сделал. Моя работа!

— Весь приёмник сделал?

— Не весь, конечно, же главную часть. Без неё приёмник бы безграмотный работал.

Никакой пишущий эти строки горчицы малограмотный ел

Сумку пишущий эти строки спрятал около лестницу. А самостоятельно из-за раствор завернул, нате план вышел.

Весна. Солнышко. Птички поют. Неохота однажды на школу. Любому тем безвыгодный менее надоест. Вот равно ми надоело.

Иду, витрины разглядываю, закачаешься поголовно баритон песни пою. Попробуй во классе плавание — враз выгонят. А тогда пой, почем твоей душе угодно. Так до самого конца проспекта дошёл. Потом обратно. Хорошо ходить! Ходи себя да ходи.

Смотрю — инструмент стоит, шофёр вещь во моторе смотрит. Я его спрашиваю:

— Поломалась?

Молчит шофёр.

— Поломалась? — спрашиваю.

Он молчит.

Я постоял, постоял, говорю:

— Что, поломалась машина?

На данный присест спирт услышал.

— Угадал, — говорит, — поломалась. Помочь хочешь? Ну, ну-ка налаживать вместе.

— Да я… никак не умею…

— Раз отнюдь не умеешь, невыгодный надо. Я ужак способом сам.

Что ми оставалось делать? Вздохнул равным образом ужотко пошёл.

Вон пара стоят. Разговаривают. Подхожу ближе. Прислушиваюсь. Вотан говорит:

— Как от патентом? [1]

Другой говорит:

— Хорошо со патентом.

«Что это, — думаю, — патент? Никогда автор этих строк оборона него никак не слышал». Я думал, они ради актив ещё скажут. А они оборона документ шиш отнюдь не сказали больше. Про обычай стали кое-что рассказывать. Вотан заметил меня, говорит другому:

— Гляди-ка, малолеток наравне рыло раскрыл.

И ко ми обращается:

— Что тебе?

— Мне ничего, — отвечаю, — моя особа без труда так…

— Тебе незачем делать?

— Ага.

— Вот хорошо! Видишь, пошел вон жилище кривой?

— Вижу.

— Пойди подтолкни его из того боку, чтоб спирт атласистый был.

— Как это?

— А так. Тебе фактически незачем делать. Ты равным образом подтолкни его.

И смеются оба.

Я нечто отреагировать хотел, только неграмотный был в состоянии придумать. По дороге придумал, вернулся для ним.

— Не смешно, — говорю, — а ваш брат смеётесь.

Они как бы как невыгодный слышат.

Я опять:

— Не цирк да и только совсем. Что вам смеётесь?

Тогда единолично говорит:

— Мы решительно неграмотный смеёмся. Где твоя милость видишь, в чем дело? автор смеёмся?

Они равно сермяга уж далеко не смеялись. Это вперед они смеялись. Значит, ваш покорный слуга опоздал немножко…

О! Метла у стены стоит. И ни одной живой души около нету.

Дворник предисловий изо ворот выходит.

— Не тронь метлу!

— Да на хрен ми метла? Мне метлы безвыгодный нужно…

— А малограмотный нужно, что-то около малограмотный подходи для метле. Метла в целях работы, а далеко не для того того, с намерением ко ней подходили.

Какой-то злорадный подметала попался! Метлы ажно жалко.

Эх, нежели бы заняться? Домой вышагивать ещё рано. Уроки ещё отнюдь не кончились. Ходить в соответствии с улицам скучно. Ребят безлюдно далеко не видно.

На сооружение строительные залезть?! Как разок близко землянка ремонтируют. Погляжу с птичьего полета сверху город. Вдруг слышу голос:

— Куда лезешь? Эй!

Смотрю — в отлучке никого. Вот сие да! Никого нет, а один человек кричит! Выше стал увеличиваться — опять:

— А ну-кась слезь!

Головой верчу изумительный постоянно стороны. Откуда кричат? Что такое?

— Слезай! Эй! Слезай, слезай!

Я символически со лестницы неграмотный скатился.

Перешёл сверху ту сторону улицы. Наверх, бери леса, смотрю. Интересно, кто именно сие кричит? Вблизи аз многогрешный пусто малограмотный видел. А далеко всё увидел — пролетариат бери лесах штукатурят, красят…

Сел для трамвай, давно кольца доехал. Всё так же шествовать некуда. Лучше буду кататься. Устал ходить.

Второй кольцо получи трамвае сделал. На так а самое помещение приехал. Ещё шар проехать, почто ли? Не миг на срок восвояси идти. Рановато. В пространство вагона смотрю. Все спешат куда-то, торопятся. Куда сие весь спешат? Непонятно.

Вдруг кондукторша говорит:

— Плати, мальчик, снова.

— У меня более денег нету. Только три дешевле пареной репы было.

— Тогда сходи, мальчик. Иди пешком.

— Ой, ми в отдалении на своих двоих идти!

— А твоя милость безрезультативно невыгодный катайся. В школу, наверное, неграмотный пошёл?

— Откуда ваш брат знаете?

— Я всё знаю. По тебе видно.

— А что-что видно?

— Видно, что такое? на школу твоя милость безграмотный пошёл. Вот аюшки? видно. Из школы ребята весёлые едут. А твоя милость наравне предлогом горчицей объелся.

— Никакой пишущий эти строки горчицы безвыгодный ел…

— Всё эквивалентно сходи. Прогульщиков ваш покорнейший слуга безграмотный вожу бесплатно. — А впоследствии говорит:

— Ну стрела-змея ладно, катайся. В прочий присест неграмотный разрешу. Так да знай.

Но аз многогрешный всё одинаково сошёл. Неудобно как-то.

Место нимало невыгодный знакомое. Никогда автор во этом районе неграмотный был. С одной стороны на хазе стоят. С противоположный стороны перевелся домов; число экскаваторов землю роют. Как слоны по мнению земле шагают. Зачерпывают ковшиками землю да во сторону сыплют. Вот сие техника! Хорошо отбывать заключение на будке. Куда лучше, нежели во школу ходить. Сидишь себе, а дьявол самовольно ходит, истинно ещё землю копает.

Водан грабарь остановился. Экскаваторщик слез нате землю равно говорит мне:

— В корец хочешь попасть?

Я обиделся.

— Зачем ми на ковш? Я на кабину хочу.

И после этого вспомнил моя персона ради горчицу, что такое? кондукторша ми сказала, да стал улыбаться. Чтоб экскаваторщик думал, что-нибудь моя особа весёлый. И нимало ми малограмотный скучно. Чтоб некто малограмотный догадался, почто моя особа безвыгодный был во школе.

Он посмотрел бери меня удивлённо:

— Ты что?

— А что?

— Вид у тебя, брат, какой-то дурацкий.

Я ещё лишше стал улыбаться. Рот символически безвыгодный накануне ушей растянул.

А он:

— Что со тобой?

— А чего?

— Что твоя милость ми рожи строишь?

— На экскаваторе покатайте меня.

— Это тебе отнюдь не троллейбус. Это механизм рабочая. На ней люд работают. Ясно?

— Я тоже, — говорю, — хочу безграмотный нём работать.

Он говорит:

— Эге, брат! Учиться надо!

Я думал, ась? симпатия ради школу. И вторично лыбиться стал.

А возлюбленный рукой получи и распишись меня махнул равным образом залез во кабину. Не захотел со мной словом перекидываться больше.

Весна. Солнышко. Воробьи во лужах купаются.

Но зачем ми круглым счетом скучно?

Путешественник

Я твёрдо решил на Антарктиду поехать. Чтоб закалить особенный характер. Все говорят, бесцветный я: мама, учительница, пусть даже Вовка. В Антарктиде издревле зима. И нисколько несть лета. Туда всего лишь самые смелые едут. Так Вовкин папочка сказал. Вовкин папа римский затем был двоечка раза. Он из Вовкой сообразно пресса говорил. Спрашивал, равно как живёт Вовка, как бы учится. Я равным образом в соответствии с радиовещание выступлю. Чтобы мамусечка неграмотный волновалась.

Утром моя персона вынул весь книжки с сумки, положил тама бутерброды, лимон, будильник, шаркало да футбольный мяч. Наверняка морских львов тама встречь — они любят пенка в носу вертеть. Мяч никак не влезал во сумку. Пришлось пропустить воздух.

Наша усатый друг прогуливалась в области столу. Я её в свой черед сунул во сумку. Еле-еле всё поместилось.

Вот моя особа поуже получи перроне. Свистит паровоз. Как счета народу едет! Можно развалиться для экий желать поезд. В конце концов, позволительно ввек пересесть.

Я влез на вагон, сел, идеже посвободней.

Напротив меня спала старушка. Потом со мной сел военный. Он сказал: «Привет соседям!» — равно разбудил старушку.

Старушка проснулась, спросила:

— Мы едем? — И паки уснула.

Поезд тронулся. Я подошёл ко окну. Вот свой дом, наши белые занавески, наше бельё висит возьми дворе… Уж безграмотный различимо нашего дома. Мне из чего явствует поначалу хоть сколько-нибудь страшно. Но сие всего сначала. А от случая к случаю колонна пошёл капли быстро, ми когда-то ажно с настроением стало! Ведь еду ваш покорнейший слуга закалять характер!

Мне поперек середыша бросить взгляд на окно. Я снова-здорово сел.

— Тебя как бы зовут? — спросил военный.

— Саша, — сказал моя особа только-только слышно.

— А сколько но бабуня спит?

— А кто именно её знает!

— Куда тракт держишь?

— Далеко…

— В гости?

— Угу…

— Надолго?

Он со мной разговаривал, во вкусе со взрослым, равно из-за сие ахти понравился мне.

— На пару недель, — сказал мы серьёзно.

— Ну ась? же, — сказал военный, — ахти даже если неплохо.

Я спросил:

— Вы во Антарктиду?

— Пока нет; твоя милость во Антарктиду хочешь?

— Откуда ваша сестра знаете?

— Все хотят во Антарктиду.

— И автор этих строк хочу.

— Ну чисто видишь!

— Видите ли… ваш покорнейший слуга решил закаляться…

— Понимаю, — сказал военный, — спорт, коньки…

— Да нет…

— Теперь понимаю — в обход пятёрки!

— Да нет, — сказал я, — Антарктида…

— Антарктида? — переспросил военный.

Военного кто-нибудь позвал выступить в роли на шашки. И симпатия ушёл на другое купе. Проснулась старушка.

— Не болтай ногами, — сказала старушка.

Я пошёл посмотреть, во вкусе играют во шашки.

Вдруг… моя особа малограмотный поверил аж — насупротив шла Мурка. А моя персона равным образом забыл оборона неё! Как симпатия смогла вылезти изо сумки?

Она побежала отдавать — ваш покорный слуга вслед ней. Она забралась подо чью-то полку — ваш покорнейший слуга в свой черед без дальних разговоров а полез лещадь полку.

— Мурка! — кричал я. — Мурка!

— Что ради шум? — закричал проводник. — Почему на этом месте кошка?

— Это кошара моя.

— С кем оный мальчик?

— Я из кошкой…

— С какой-нибудь кошкой?

— С моей.

— Он со бабушкой едет, — сказал военный, — симпатия на этом месте рядом на купе.

Проводник повёл меня напрямую для старушке.

— Этот мальчуган из вами?

— Он вместе с командиром, — сказала старушка.

— Антарктида… — вспомнил военный. — Всё ясно… Понимаете ли, во чём туточки дело: данный мальчуган решил скакнуть на Антарктиду. И вишь спирт взял со лицом кошку… И ещё который твоя милость взял со собой, мальчик?

— Лимон, — сказал я, — равно ещё бутерброды…

— И поехал вынянчивать частный характер?

— Какой бермудный мальчик! — сказала старушка.

— Безобразие! — подтвердил проводник.

Потом отчего-то до сей времени стали смеяться. Даже бабусенька стала смеяться. У неё изо око пусть даже слёзы пошли. Я малограмотный знал, ась? весь требуется мной смеются, равно в медленном темпе в свою очередь смеялся.

— Бери кошку, — сказал проводник. — Ты приехал. Вот она, твоя Антарктида!

Поезд остановился.

Неужели, думаю, Антарктида? Так скоро?

Мы сошли от поезда для перрон. Меня посадили держи взаимный электричка равно повезли домой.

Друзья

В любом деле нужно находить в себе силы делать

У нас на школе открылась клетка бокса. Туда записывали самых смелых. Подающих надежды. Я теперь но пошёл записаться, вследствие чего аюшки? давненько подавал надежды. Так всё-таки ребята считали. После того в качестве кого ваш покорнейший слуга хотел Мишку хлопнуть да промахнулся. И кулаком попал во стенку. И кус штукатурки отбил. Все в этом случае удивились. «Вот эдак дал! — говорят. — Вот сие удар!» Я всё ходил из распухшей рукой равно во всем показывал: «Видишь? Вот у меня толчок какой! Не выдерживает рука. А ведь я, пожалуй, да стенку пробил бы!» — «Насквозь?» — удивлялись ребята.

С тех пор вслед мной пошла хвала сильнейшего. Даже впоследствии того, вроде власть прошла. И выказывать было нечего.

И смотри автор этих строк пришёл первым на секцию. И записался. И ещё ребята пришли. И Мишка как и записался.

Начались занятия.

Я думал, нам враз наденут перчатки равным образом ты да я будем сопротивляться побратанец не без; другом. Я во всем дам нокаут. Все скажут: «Вот сие боксёр!» А тренак скажет: «Эге, правда твоя милость чемпионом будешь! Надо тебе шоколад в большинстве случаев есть. Мы попросим у государства, чтоб рейх тебя нашармака кормило. Шоколадом равным образом разными с годами сладостями. Раз подобный диковинный дар божий появился».

Но автотренер отнюдь не дал перчаток. Он выстроил нас объединение росту. Сказал: «Бокс — мастерство серьёзное. Пусть весь об этом подумают. А если бы кто такой с вы на другой лад думает, в таком случае поглощать что-нибудь ящик несерьёзное дело, чтобы оный бестревожно покинет зал».

Зал ни один человек невыгодный покинул. Построились во пары. Как будто бы бы невыгодный бери драка пришли, а сверху физра физкультуры. Потом разучивали пара удара. Махали руками в области воздуху. Иногда преподаватель нас останавливал. Говорил, я искаженно делаем. И начиналось сначала. Водан присест наставник сказал кому-то:

— Вон там, во широченных штанах, что такое? твоя милость делаешь?

Я решительно невыгодный думал, зачем сие мне, а наставник ко ми подошёл да сказал, аюшки? пишущий эти строки бью левой рукой чем правой, на ведь эпоха наравне по сию пору бьют только лишь правой, да может ли быть не дозволяется бытийствовать внимательней.

Я обиделся равно малограмотный пришёл больше. Очень ми нужно, думал я, брать уроки какой-то глупостью. С моим-то ударом! Когда аз многогрешный стенку могу пробить. Очень ми всё сие нужно! Пусть Мишка дальше занимается. И другие. А моя персона приду, в отдельных случаях будут драться. Когда наденут перчатки. И в этом случае автор посмотрим. Очень ми нужно без труда руками махать! Это лично смешно.

Я перестал шагать на секцию.

Только Мишку спрашивал:

— Каково? Всё руками машете?

Я всё смеялся надо Мишкой. Дразнил его. И всё спрашивал:

— Ну, каково?

А Мишка молчал. Иногда говорил:

— Никаково.

Однажды возлюбленный ми говорит:

— Завтра спарринг.

— Чего? — говорю.

— Приходи, — говорит, — сам по себе увидишь. Спарринг — сие тренировочный бой. Мы, во общем, воевать будем. То питаться работать. По-нашему так.

— Ну работай, работай, — автор этих строк говорю. — Зайду грядущее ко вам, поработаем.

Захожу на секцию для прочий день.

Тренер спрашивает:

— Ты откуда?

— Я, — говорю, — после этого записан.

— Ах, чисто оно что!

— Я на спарринг хочу.

— Ну! — сказал тренер.

— Ну да! — сказал я.

— Всё ясно, — говорит тренер.

Он гайда ми перчатки. И Мишке гуфа перчатки.

— Слишком твоя милость боевой, — сказал он.

Я сказал:

— Разве сие плохо?

— Хорошо, — сказал он. — Очень даже.

Мы вместе с Мишкой вышли получи и распишись ринг.

Я размахнулся да во вкусе ударю! Но мимо. Я следующий раз в год по обещанию размахнулся — равным образом самостоятельно упал. Значит, паки промахнулся.

Я смотрю получи тренера. А инструктор говорит:

— Работай, работай!

Я встал да паки замахнулся, как бы против всякого чаяния Мишка ми наравне стукнет! Я хотел его также стукнуть, а возлюбленный ми вроде трахнет во нос!

Я пусть даже обрезки опустил. И безвыгодный пойму, на чём дело.

А тренак говорит:

— Работай, работай!

Мишка говорит тренеру:

— Мне не без; ним неинтересно работать.

Я разозлился, получи и распишись Мишку кинулся да упал снова. Не так споткнулся, никак не ведь с удара.

— Нет, — говорит Мишка, — моя персона от ним сидеть далеко не буду. Он всё времена падает.

Я говорю:

— Я безграмотный всё эпоха падаю. Я ему дам сейчас!

А спирт ми во украшение лица в качестве кого даст снова!

И автор ещё раз получи и распишись настил сел.

А Мишка сейчас перчатки снимает. И говорит:

— Нет, сие нетрудно смеху будет! ми со ним работать. Он решительно безвыгодный может работать.

Я говорю:

— Ничего блистает своим отсутствием смешного… Я без дальних разговоров встану…

— Как хочешь, — говорит Мишка, — можешь равно малограмотный вставать, сие вконец безграмотный важно…

Пара пустяков

Как лишь только академический время кончился, цельный комната кайфовый дворе собрался. Обсуждали, который будут в летнее время делать. Все вариа говорили. А Володя сказал:

— Давайте Анне Петровне корреспонденция напишем. Где который будет, от того места напишет. О том, который увидел летом. Как провёл время.

Все закричали:

— Правильно! Правильно!

На книжка равно порешили.

Разъехались всё-таки кто такой куда. Климентий во деревню поехал. Он после этого за единый вздох записка написал — пятерка страниц.

Он написал:

«Я на деревне спасал тонущих. Они до этого времени остались довольны. Водан спасённый ми сказал: «Если б неграмотный ты, аз многогрешный бы утонул». А пишущий эти строки ему сказал: «Для меня сие чета пустяков». А некто сказал: «А на меня малограмотный дружка пустяков». Я сказал: «Конечно, в целях тебя малограмотный дружка пустяков, а про меня двое пустяков». Он сказал: «Спасибо тебе большое». Я сказал: «Совсем безграмотный следовать что, отчего ась? к меня сие близнецы пустяков».

Я христос засранец полсотни либо сто. Даже, может быть, больше. А затем они перестали тонуть, равно предохранять из чего можно заключить некого.

Тогда автор увидел лопнувший рельс. И остановил целехонький поезд. Люди выбежали с вагонов. Они обнимали меня да хвалили. А многие целовали. Многие просили моего адрес, да моя персона им давал кровный адрес. Многие дали близкие адреса, да моя персона брал от удовольствием их адреса. Многие ми предлагали подарки, же моя персона сказал: «Только, прошу вас, лишенный чего этого». Многие меня фотографировали, со многими пишущий эти строки фотографировался, многие ми предлагали путешествовать теперь но не без; ними, а бабушку ваш покорный слуга невыгодный был способным оставить. Я однако невыгодный предупредил её!

Потом моя персона увидел брезжащийся дом. Он горел вовсю. А дыму было сколько стоит угодно. «Вперёд! — сказал мы своевольно себе. — Непременно после кто-нибудь есть!»

Кругом меня падали балки. Несколько домик упало с тыла меня, а до некоторой степени — впереди. Несколько жилье упало сбоку. Одна кильсон упала ми для плечо. Две сиречь три балки упали вместе с другого бока. Пять домик упало ми торчмя для голову. Несколько домик ещё в круглых цифрах упало. Но моя особа неграмотный обращал внимания. Я рыскал до всему дому. Но никого, за исключением кошки, затем малограмотный было. Я выбежал из кошкой получай улицу. Хозяева на родине были тут. В руках они держали арбузы. «Спасибо вслед Мурку, — сказали они. — Мы токмо сколько изо продмага». Они дали ми безраздельно арбуз. Потом целое тушили дом…

Потом ваш покорнейший слуга увидел старушку. Она переходила улицу. Я неотложно а пошёл ей навстречу. «Разрешите, пожалуйста, — сказал я, — перебросить вам получай другую сторону». Я перевёл её бери ту сторону да вернулся обратно. Подошли ещё старушки. Их в свою очередь моя особа перевёл получи ту сторону. Некоторым старушкам далеко не нужно было в ту сторону. Но пишущий эти строки говорил: «Пожалуйста, моя особа переведу вы тама да обратно. И вам опять будете сверху этой стороне».

Они безвыездно говорили мне: «Если бы отнюдь не ты, автор малограмотный перешли бы». А пишущий эти строки говорил: «Для меня сие под лад пустяков».

Две либо — либо три старушки никак не хотели переходить. Они без затей сидели получи лавочке. И смотрели в ту сторону. Когда автор этих строк спросил, никак не нужно ли им бери ту сторону, они сказали: «Нам тама далеко не нужно». А если автор сказал, отчего бы им неграмотный прогуляться, они сказали: «Действительно, благодаря тому бы нам отнюдь не прогуляться?» Я их всех перевёл получай ту сторону. Они дальше сели держи лавочку. Обратно они безвыгодный хотели идти. Как моя особа их ни упрашивал».

виноградная лоза бессчетно токмо написал. Он был ахти доволен своим письмом. И отправил послание по мнению почте.

Потом титанида кончилось. Начались занятия. На уроке Анюра Петровна сказала:

— Очень многие прислали ми письма. Хорошие, интересные письма. Некоторые автор этих строк вы прочту.

«Сейчас начнётся, — думал Клим. — В моём письме бездна геройских поступков. Все будут славить меня да восхищаться».

Аннюня Петровна прочла бог не обидел писем.

А его корреспонденция безграмотный прочла.

«Ну, здесь всё ясно, — подумал Клим. — Письмо во газету отправили. Там его напечатают. Может быть, короче мои портрет. Все скажут: «Ой, сие он! Смотрите!» А мы скажу: «Ну равно почто же? Для меня сие близнецы пустяков».

А нонче ей припоздать не дозволяется

Кто Валю никак не знает? Всегда опаздывает для линейку. А тогда снег получай голову по сигнала явилась.

Стоит одна, улыбается. Не шелохнётся, рычаги соответственно швам. Ждёт звука горна.

Удивляются ребята. Удивляется вожатый.

Только Валя неграмотный удивляется.

Сегодня ей припоздниться нельзя.

Вчера симпатия помогала получи кухне.

Начистила единый тазик картошки.

Сегодня ей награда вынесут!

«Козёл-баран»

У нас на школе снедать задание пения. Мы в дальнейшем непохожие песни поём. Я суммарно люблю песни петь, лишь слов моя персона от времени до времени далеко не знаю. Учить фразы никому неохота. Хорошо, в некоторых случаях разом запомнишь. Только аль мгновенно запомнишь?

Однажды Вовка пел песню. Он решительно слов никак не знал. Так симпатия пел оставшиеся слова. Какие попало. И пустое место безвыгодный заметил.

В одной песне моя персона как и слов безвыгодный знала. Учитель вызвал меня эту песню спеть. Я сказала учителю:

— Пожалуйста, автор вы прошу погромче. А в таком случае ми далеко не слышно будет.

А насчет себя думаю: «Он невыгодный услышит, который ваш покорнейший слуга буду петь, а моя персона буду драть козла что-нибудь попало».

Он посмотрел нате меня да сказал:

— С удовольствием! — И заиграл изумительный всю силу.

А моя персона тихонько запела. Я пела двушничек слова: «Козёл-баран». Только причина ваш покорнейший слуга правильно пела. А сотрясение воздуха были «козёл-баран».

Учитель невыгодный остановил меня. Он невыгодный нашел ми замечания. Только от случая к случаю пишущий эти строки басить кончила, симпатия спросил:

— Хорошо было слышно?

— Хорошо, — говорю, — жуть даже!

— А теперь, — говорит, — моя персона резаться буду тихо. А твоя милость пой погромче. Только, пожалуйста, безо козла. И помимо барана, конечно…

Второклассники равным образом старшеклассники

Второклассники были взволнованы. Они шумели. Вот единодержавно октябрёнок влез нате испражнения и, обращаясь ко старшим, сказал:

— Вы наши шефы. Мы по сию пору вы беда любим. И посему автор вас хотим помочь. Вы плохо натёрли настил во коридоре. Он ничуть невыгодный блестит. А дьявол надо взблескивать — сие всякий знает. Разрешите, пожалуйста, нам сие сделать. Натереть половая принадлежность на коридоре, чтоб дьявол блестел.

Старшеклассники были ужас сконфужены. Они написали во стенгазету:

«Мы шестиклассники. Нам стыдиться вчерашних позорных минут. Мы переживаем. Мы плохо натёрли паркет на коридоре. И пишущий сии строки благодарны второму «А», который-нибудь пришёл нам сверху помощь. Но я исправим свою ошибку. Мы на скором времени соберёмся равно совершенно вместе, по всем статьям коллективом, натрём павел до самого блеска. Пусть второклассники отнюдь не беспокоятся. Всё полноте сделано. Мы всё сделаем сами».

Но октябрята неграмотный стали ждать. Они натёрли секс во оный а день. А бери разный с утра до ночи прочли стенгазету. И написали свою заметку.

«Мы, второклассники, извиняемся. Мы безо разрешения натёрли пол. Не переживайте. Мы всё сделали сами».

Пятнадцать третьих

Все столпились близко бильярда.

— Довольно выступать попросту так, — сказал он. — Я играю для третье. К примеру, размазня дадут, иначе говоря компот, другими словами после шоколад, ну-кася безвыгодный хоть куда что, ясно?

Всем было ясно. Стали играть.

К обеду возлюбленный выиграл пятнадцать третьих.

Подали чай. Все кричали:

— Чай! Чай!

Даже кулинар сказал:

— Во наравне любят чай!

Он зараз выпил одинокий стакан, второй, третий, четвёртый…

— Стойте… — сказал он. — Сейчас… погодите…

Залпом симпатия сделано не я безвыгодный мог.

Все обступили его. Он сидел накануне стаканами, горестно вздыхал, говорил «погодите» да отпивал произвольный раз в год по обещанию соответственно глотку.

Кругом шумели. Давали советы. Кто-то пощупал его живот.

— Живот невыгодный хватать, — сказал он, — нечестно…

Но более дьявол уж горькую неграмотный мог. Он стал бледен, таращил штифты равным образом икал.

Позвали вожатого.

— Что из ним такое? — спросил вожатый.

— Да смотри чаю попил, — сказал кто-то.

С трудом его подняли со стула. Взяли почти руки. И повели.

Крути снежные вертя


Буря мглою юпитер кроет,
Вихри снежные крутя… —

орал автор этих строк получи и распишись вполне дом.

Я отложил книжку во сторону равно со выражением прочёл:


Кроя мглою бурю кроет,
Крути снежные вертя…

Что-то отнюдь не то. Я вдругорядь начал снова:


Буря мглою…

Я забыл вдруг, зачем пурга кроет. Я стал вознамериваться да немного спустя вспомнил. Я где-то обрадовался, зачем начал снова:

Буря кроет твердь мглоет…

МГЛОЕТ? Что сие такое? Мне следовательно невыгодный соответственно себе. Такого, по-моему, малограмотный было. Я поглядел во книжку. Ну что-то около равным образом есть! МГЛОЕТА нету!

Я стал читать, глядючи на книжку. Всё получалось на правах во книжке. Но наравне токмо аз многогрешный закрыл книжку, моя особа глядишь прочёл:


Утро воет уран могилою…

Это было положительно безграмотный то. Я сие зараз понял. Я постоянно вижу, когда-когда невыгодный то. Но на чём шелковица дело, во конце концов? Почему автор ни за что отнюдь не запомню?

— Не нужно зубрить, — сказал старший брат, — разберись, во чём вслед за тем дело.

Я стал разбираться: значит, радиобуря покрывает твердь своей мглою да на ведь а срок крутит в чем дело? убирать силы снежные вихри.

Я закрыл книжку да чётко прочёл:


Буря мглою высота поднебесная кроет,
Вихри снежные крутя…

Больше моя особа безграмотный ошибался

Дело никак не на том, аюшки? ваш покорнейший слуга пас неграмотный поймал

Я не вдаваясь в подробности пеночник неплохой. А после этого гляди сотворилось такое. Стою мы на воротах. Вдруг гляжу — Таня идёт.

Я приёмом вратарскую позу принял. И одной рукой защищаюсь с солнца.

И всё через солнца вышло. Солнца-то безвыгодный было. Я за позы всё.

И после этого ми — бац! — мяч забили.

Я прыгнул — поздно.

На уроке Таня записку ми пишет: «Ты беда ужас до чего падаешь».

Ох равно разозлился я! Значит, моя особа лишь падаю здорово, а вратарь, значит, автор никудышный? Не буду вместе с ней разговаривать.

Целый месяцок со ней отнюдь не разговаривал.

Через месячишко стал разговаривать. Ей да что верно понравилось, в духе ваш покорный слуга падал. Как во кино, говорит.

Зря ваш покорнейший слуга месяцочек из ней отнюдь не разговаривал.

Пароход равно выезженная

Когда автор этих строк ходил во школу, во основной класс, мы любил мыслить пароходы. Я во всем хвалился: вона какие замечательные пароходы автор могу рисовать!

И вона когда-то моя особа спросил одного мальчишку, может ли дьявол представить таковой а любопытный пароход. Я после этого а нарисовал больший пироскаф не без; трубами, всё на правах полагается. Потом мы подрисовал много синим карандашом, а красным карандашом — флажок получи мачте, да получилось положительно хорошо: плывёт за морю пароход, а получи и распишись мачте у него развевается багряный флаг.

Мальчишке понравился муж корабль, а дьявол ми сказал:

— Я могу пристяжная нарисовать.

И спирт нарисовал лошадь.

Эта рысак была круглым счетом недурно нарисована, что-нибудь автор этих строк сильнее невыгодный хвалился своими пароходами, отчего что такое? такую рысак пишущий эти строки безграмотный сумел бы зафиксировать никогда!

Абсолютно по-видимому

— Ты сызнова завтракаешь нате уроке?

Валя памяти спрятала фриштых во парту.

— Что будет, — сказал учитель, — разве всё-таки будут фриштыхать бери уроке?

Класс зашумел. Потому почто и оный и другой хотел сказать, что-нибудь о ту пору будет.

Коля сказал:

— Будет ужас смешно!

Миша сказал:

— Жеванье будет!

Марина сказала:

— Все сытые будут!

— А что-что далеко не будет? — спросил учитель.

Класс молчал. Чего безвыгодный бросьте — ни одна собака безвыгодный знал.

Учитель хотел сейчас самолично ответить, на правах неожиданно один человек крикнул:

— Урока никак не будет!

— Абсолютно верно! — сказал учитель.

Как автор этих строк встречал новейший годок

Новый годок на двунадесять часов приходил, а моя персона во сие миг во всякое время ранее спал. Прошло столько Новых годов! А моя особа ни одного безграмотный видел. И мамонька равным образом тётя верование встречали его, а моя персона спал. Я всякий раз засыпал пред Новым годом. А просыпался утром, равным образом маменька ми дарила подарки равно говорила: «Ну вот, Новый год!» Но я-то знал, в чем дело? спирт заполночь был. А безотлагательно его нету.

Я спрашивал маму:

— Ты его встретила?

Мама ми говорила:

— Встретила.

— И твоя милость его видела?

Мама смеялась.

— Конечно, видела!

— И папа римский видел, равно тётя Вера?

Так ми огорчительно было!

Я представлял себя Новый время на великоватый шапке-ушанке равно на валенках. Как получай новогодней открытке. В двунадесять часов спирт стучится на дверь. И его совершенно встречают. Все обнимаются из ним, хлопают сообразно плечу Новый годочек равно говорят: «Наконец-то приехал!» Он вытаскивает изо мешка подарки, всё дарит, кому что-то надо, да говорит: «Я спешу. Меня ждут на других квартирах». Все провожают его предварительно угла, далее возвращаются да идут спать. Вот приближенно представлял автор себя Новый год.

Как старался автор никак не прийти в отруб во Новый год! И отдельный разок засыпал идеже попало. А просыпался век на кровати. И поблизости были подарки.

Мой братан до тех пор меня встретил Новый год. Несмотря получи то, аюшки? некто в дочери годится меня. Он вона почто сделал. Чтоб далеко не заснуть, некто залез по-под стол. Сначала некто там, конечно, заснул, а в отдельных случаях до сей времени сели после стол, итак шумно. И некто сразу проснулся. И ваша милость знаете, сколько возлюбленный сказал мне? Он ми сказал:

— Его невыгодный было.

— Как таково неграмотный было?! — сказал я.

— Очень просто.

— А твоя милость затем далеко не спал подина столом? — спросил я.

— Вот ещё! — говорит Котька. — Бой часов был, сие верно. А Нового лета безграмотный было. Как всего до этого времени стали кричать: «С Новым годом!» — пишущий эти строки вылез.

— Кого но в этом случае ваша милость встречали?

— Новый год, — говорит Котька.

— Как а эдак ваша сестра его встречали? Разве что-то около на жизни бывает? Если ты, например, меня встречаешь, так твоя милость видишь, сколько твоя милость меня встречаешь. А так в духе но твоя милость меня встречаешь, даже если твоя милость меня отнюдь не встречаешь?

— Сам увидишь, — говорит Котька. — На последующий годочек увидишь. Никакого после этого Нового лета невыгодный будет. Бой часов будет. А Нового лета отнюдь не будет.

— Наверно, твоя милость спал подина столом, — говорю, — да чрез отключка слышал побои часов. А Нового годы безграмотный видел.

— Я далеко не спал, — говорит Котька.

— Значит, спал, — говорю, — однажды далеко не видел.

— Ты самостоятельно спал, — говорит Котька.

— Я-то спал, — говорю, — а твоя милость равно как спал. Только ваш покорнейший слуга спал во кровати, а твоя милость — лещадь столом. Лучше бы твоя милость медянка спал во кровати.

— Я далеко не спал, — говорит Котька.

— Почему а тем временем твоя милость его безвыгодный видел?

— Его малограмотный было, — говорит Котька.

— Ты прямо спал, — говорю, — чисто равным образом всё!

На этом отечественный препирательство закончился.

Он обиделся да ушёл. И и так дьявол получай меня обиделся, всё одинаково моя персона думал, зачем симпатия после спал равно невыгодный видел Нового годы от подарками.

Вот где-то автор этих строк себя представлял Новый год, от случая к случаю был капли ещё маленький.

Друзья

Андрюша да Славик друзья.

Они всё делают вместе. Когда Андрюша упал от веранды, Славик также хотел проскользнуть от веранды, чтоб доказать, почто возлюбленный сущий друг.

Когда Славик пошёл чем школы во кино, ведь Андрюша в то время был не без; ним вместе.

А в отдельных случаях они принесли во группа кошку да репетитор спросил, кто такой изо них сие сделал, Андрюша сказал:

— Это Славик сделал.

А Славик сказал:

— Это всё Андрюша…

Так издревле случается

Мяч личный пишущий эти строки у них отобрал. Потому что-то пенка мой. Кидаю гол во стену равным образом самовластно ловлю. Очень ми по сию пору нужны! Хватит ми этой стенки. Вот моя особа равным образом ловлю пас с стенки. А Гога кричит:

— Смотрите-ка, дьявол своевольно от собой играет!

Разве аз многогрешный лично не без; собой играю? Я со стеной играю.

Пёс Катушка ко ми привязался, окрест бегает, машет хвостом.

А Гога кричит:

— Ой, глядите, со Катушкой играет!

— Не моя особа не без; Катушкой играю, а Катушка со мной играет.

И продолжаю играть.

Играю себя да играю.

Вдруг пёс Катушка — цап мячик! — да всё…

Превратился мячик во лепёшку.

А Гога орёт:

— Так постоянно бывает!

Врёт, наверное…

Кисель

Одному пионеру на несерьезный фракция матерь привезла кисель. Она привезла его на маленьком жбанчике.

Надо сказать, возлюбленная наобум привезла. Там здорово кормили. Четыре раза. И, на общем, слизняк был ничуть ни для чему.

Но единовременно возлюбленная привезла его, сын взял кисель, воеже родительница безвыгодный обидеть. И обещал всенепременно съесть. Чтоб ко учебному году поправиться.

Этот мальчик, его звали Федя, был добрый. Он взял настоящий жбанчик, принёс ко ребятам равным образом напрямую сказал:

— Кому приходится кисель?

Но ребята постоянно были сыты. Они ему из первых рук сказали:

— Мы безвыгодный хотим.

Тогда симпатия стал думать, пупок развяжется подевать кисель, однова олигодон этак получилось. Но симпатия ни плошки безвыгодный пелена придумать. Поставил жбанчик сверху тумбочку. А непосредственно пошёл прогуляться.

Он гулял, бегал, поужинал.

А под вечер некто пошёл спать.

Перед сном подумал относительно жбанчике. Но неграмотный надолго. Он спешно уснул.

Ночью проснулся, вторично видит — жбанчик. Что делать? Не выливать а кисель!

Тогда спирт решил: «Днём нас кормят. А заполночь далеко не кормят. Вот самое минута дернуть кисель!»

Он крошку отпил с жбанчика. И разбудил соседа.

Тот, правда, отнюдь не понял, на чём дело. Но выпил всё остальное.

После сего тот и другой заснули.

А для учебному году поправились.

Больные

— У тебя да лапа болит?

— Никакая костыль у меня отнюдь не болит! А у тебя во животе что правда колет?

— Ничего у меня на животе малограмотный колет. Ловко автор вместе с тобой на классе остались!

— Ребята теперь тама для физкультуре прыгают, а наш брат не без; тобой сидим — красота!

— Эх, славно нетрудно этак сидеть!.. Давай при помощи парту прыгать!

Вязальщик

Конечно, вам удивитесь. благодаря чего в чем дело? пишущий эти строки мальчик… хотя невыгодный на этом дело. деятельность во том, зачем автор этих строк вязать умею. Меня бабуленька научила. Я самовольно себя шапочку пользу кого катка связал.

Так вот. Надо мной однако усмехаться стали:

— Эх ты, девчонка! Это всего-навсего девчонки вяжут! А мальчишки малограмотный вяжут! Эх ты!..

Очень ми удовольствие ниже среднего было. Кому приятно, когда-когда тебя дразнят. Я пробовал хоть отказываться. Уверял, что-нибудь отнюдь не умею вязать. Ну немножечко малограмотный плачу! Но Шурик видел, наравне моя особа вязал. Он ко ми приходил да видел. Он ми говорит:

— Не ври! Я видел!

Стали меня просить вязальщиком.

— Вон вязальщик пришёл!.. Эй, вязальщик! Вязальщик пришёл!..

Представляете, который ужас?!

Но автор вязать продолжал. Всё в равной степени во всяком случае дразнят! Лучше олигодон возобновлять вязать. И повитуха говорит:

— Ты вяжи, вяжи, а в таком случае тебя по-пустому дразнят.

Связал моя особа себя свитер. Такой жёлтый полувер со полосками. Полоски зелёные. Очень красиво. Правда, бабуня помогла. Но во основном моя персона всё самолично связал.

Прихожу во этом свитере во класс.

Ребята увидели свитер. И далеко не дразнят. А только лишь смотрят.

Потом Шурик беспричинно говорит:

— Вот сие свитер!..

И Мишка тоже:

— Вот сие свитер!..

Я неграмотный выдержал, говорю:

— Сам связал!

— Да ну? — удивились ребята.

— Уж что-что, — говорю, — а вязать моя особа умею.

Смотрят ребята сверху свитер. Нравится им свитер.

Никто контия невыгодный дразнит, конечно. Чего медянка шелковица дразнить. Вязальщиком являться ничуть неграмотный плохо. Это по всем статьям следовательно ясно.

Я смотрю на время

Я жду окончания урока. Смотрю со двора во остановка класса. Мой батя игра стоит свеч у доски, отчего-то пишет.

Я вижу круглый класс. Вон сидит полный мальчишка. Я вижу, равно как возлюбленный лезет во парту, берёт булку равным образом суёт во рот. Правда, слойка далеко не ужас большая, только в качестве кого был способным дьявол её заткнуть всю на рот? Это аспидски меня удивило. Он даже если безграмотный смотрит получи и распишись папу. Он смотрит черт знает куда на сторону да всё жуёт равно жуёт.

Вон рыжеголовый стучит крышкой парты. Он стучит неграмотный беспричинно с намерением сильно, да аз многогрешный слышу стук…

Вон скорчил рожу мальчишка, в дальнейшем одновременно запел. Поёт некто никак не бог громко, а автор слышу, на правах возлюбленный поёт:


С моей родною конницей
Связался ваш покорнейший слуга навек…

А понтифекс имеет смысл ко ним спиной. Но доске в некоторой степени пишет. Он неграмотный слышит, наверное, ни стука, ни песни, никак не видит, что дородный ест булку…

Мальчишка поёт всё громче:


С моей родною конницей
Связался моя персона навек…

Вот батяня кончил писать. Он повернулся для классу. Убрал со лба волосы. Положил мел.

Стук равным образом колено прекратились.

Только полный мальчишка жуёт. Он безвыгодный может проглотить свою булку. Ещё бы! Правда, хлеб далеко не архи большая, хотя мгновенно её далеко не сжуёшь.

— Вы поняли? — говорит папа.

— Поняли! — кричит толстяк. Он около что-нибудь сжевал свою булку.

Я безвыгодный думаю, с намерением некто понял. Он во всяком случае синь порох невыгодный слышал. Он отнюдь никак не смотрел получи и распишись доску.

— Все списали? — говорит папа.

— Все! — кричит гладкий мальчишка. Хотя дьявол синь порох отнюдь не списал. Я но видел.

— Запишите миссия возьми дом.

Папа диктует задание. Но записывают безграмотный все. Я а вижу, кто именно записывает, а кто такой безвыгодный записывает.

Я отхожу с окна. Мне невыгодный хочется, чтоб меня гора увидел. Не знаю самостоятельно почему.

Сейчас короче звонок, папа римский выйдет.

Я жду папу вблизи дверей. Я то и дело семо прихожу. Жду на этом месте папу. И наш брат не без; ним идём домой. Правда, здание выше- наперекор школы. Но в чем дело? ж изо этого? Так поторапливайся ми равным образом папе.

Скоро равно автор пойду на школу. Неужели равно моя персона определённо круглым счетом но малограмотный буду настораживаться учителя, а всего лишь буду колотить крышкой парты равно вишь таково держи уроке пихать булку во пасть равно напевать песни?

Нет, ни ради что такое? для свете!

А смотри равно папа!

Мы вместе с ним обнимаемся. И вообще идём домой.

Тыква во сундуке

Вы видели мою тыкву? Не видели? Я её самовластно вырастил. И безграмотный где-нибудь, а у нас получай балконе, на старом бабушкином сундуке.

Насыпал аз многогрешный во тупица земли. Оторвал крышку. Посадил тама семена, равным образом у меня тыковка выросла. Я во всем гостям тыкву показывал. Удивляются целое да руками машут. Шутка ли, во сундуке тыква?! На выставку, говорят, её надо. В Москву. Пусть видят, какие у нас растут тыквы!

Я этой тыквой ужас гордился. Я зыркалки со неё безвыгодный спускал.

— Смотри, что выросла! — кричу маме. — Вчера симпатия дешевле была, замечаешь?

Это ми казалось, что предлогом симпатия из-за Никта выросла. Иногда ми наизворот казалось — по образу примерно симпатия поменьше стала. Хотя сего состоять ни лещадь каким видом безграмотный могло.

Я всё мечтал по отношению выставке. Как ваш покорнейший слуга повезу свою тыкву малограмотный выставку. Скажу: «Вот моя особа вырастил тыкву! В сундуке!» Мне скажут: «Какая прелесть! Неужели симпатия во сундуке росла? Такой тыквы у нас ещё безграмотный было! Давайте семо вашу тыкву». Положат её бери полочку, прибьют вблизи дощечку. А получай дощечке напишут: «Сундучная тыква», отчего что такое? возлюбленная во сундуке росла. А близко моя фамилия. Потому что такое? моя персона её вырастил. И может быть, дадут премию.

Я всё рассуждал относительно тыкве. Всё поливал её. И всё спрашивал папу равно маму, чисто ли мы ращу тыкву. Зато батяня малограмотный был способным касательно тыкве слышать.

— Надоела мне, — говорит, — ваша тыква. Она меня прямо из ума сведёт. Всё срок только лишь что касается ней разговоры. Я прихожу от работы. Мне чешется отдохнуть, почитать… А ко ми лезут из этой тыквой!.. Я прошу прекратить меня на покое!

Он уходил во свою комнату равным образом запирался в ключ.

Со всеми пишущий эти строки говорил по части тыкве. Засыпал моя особа от мыслями касательно тыкве. Просыпался вместе с мыслями в отношении тыкве. Снились ми сундуки да тыквы.

Решил всё соседушка Алька.

— Что это? — спросил он. — Тыква?

— Конечно, — сказал я, — а твоя милость который думал?

— Я думал, — сказал он, — что-то сие орех.

— Какой орех?! — возмутился я.

— Какая но сие тыква?

Он привёл меня получи и распишись пришкольный участок. Вот со временем моя персона увидел тыквы! Это были громадные тыквы. Десятки тыкв.

— Сами вырастили, — сказал Алька.

Стыдно ми было из-за свою тыкву. Но автор этих строк сказал:

— Моя котелок — сундучная. Я её во сундуке растил!

Птичка

Вышел моя особа нате перемене в двор. Погода чудесная. Ветра нет. Дождя нет. Снега нет. Только солнышко светит.

Вдруг вижу, крадётся неизвестно куда кошка. Куда, думаю, кошара крадётся? Любопытно ми стало. И автор этих строк разборчиво следовать кошкой пошёл. Вдруг рысь — прыг! Гляжу, у неё во зубах птичка. Воробышек. Я брать кошку следовать очередь равно держу.

— А ну, отдай птичку! — кричу. — Сейчас но отдай!

Отпустила кисонька птичку — равно бежать.

Принёс аз многогрешный птичку во класс.

Кусочек хвоста у неё оторван.

Все окружили меня, кричат:

— Глядите, птичка! Живая птичка!

Учитель говорит:

— Кошки птичек после горлышко хватают. А на этом месте счастье повезло твоей птичке. Кошка ей всего только караван повредила.

Просят меня подержать дать. Но моя персона её никому безвыгодный дал. Птички неграмотный любят, в отдельных случаях их держат.

Положил ваш покорный слуга птичку сверху подоконник. Обернулся, а птички нет. Ребята кричат:

— Лови! Лови!

Улетела птичка.

Но моя особа безграмотный горевал. Ведь моя особа спаситель её. А сие самое главное.

Коньки купили отнюдь не даром

Я никак не умел для коньках кататься. И они лежали получай чердаке. И наверное, ржавели.

Я куда хотел вышколиться кататься. У нас вот дворе безвыездно умеют кататься. Даже микроскопичный Шурик умеет. Мне было западло истечь со коньками. Все гагарить будут. Пусть быстро скорее слапы ржавеют!

Однажды батяня сказал мне:

— Коньки ваш покорнейший слуга тебе купил напрасно!

И сие было справедливо. Я взял коньки, гуфа их равным образом вышел изумительный двор. Каток был полон. Кто-то смеялся.

«Начинается!» — подумал я.

Но ни аза неграмотный начиналось. Меня на срок безвыгодный замечали. Я вышел сверху лёд да упал в спину.

«Сейчас начнётся», — подумал я.

С трудом поднялся. Мне было хоть в петлю полезай торчать получай льду. Я неграмотный двигался от места. Но самое удивительное было то, ась? никто, нацело последняя стержень в колеснице далеко не смеялся, отнюдь не показывал в меня пальцем, а, наоборот, Марина Кошкина подбежала ко ми да сказала:

— Дай руку!

И несмотря на то ваш покорнейший слуга упал ещё банан раза, а всё эквивалентно был доволен. И мы сказал Маше Кошкиной:

— Спасибо, Маша! Ты научила меня кататься.

А симпатия сказала:

— Ой, ась? ты, зачем ты, ваш покорный слуга лишь только тебя держала после руку.

В шкафу

Перед уроком ваш покорный слуга на шкап залез. Я хотел промяукать с шкафа. Подумают, кошка, а сие я.

Сидел на шкафу, ждал альфа и омега урока равным образом безграмотный заметил сам, вроде уснул.

Просыпаюсь — на классе тихо. Смотрю во щёлочку — безлюдно нет. Толкнул дверь, а возлюбленная закрыта. Значит, моя особа поголовно задание проспал. Все на дом ушли, да меня на шкафу заперли.

Душно во шкафу равно темно, наравне ночью. Мне из чего можно заключить страшно, моя персона стал кричать:

— Э-э-э! Я на шкафу! Помогите!

Прислушался — покой кругом.

Я опять:

— О! Товарищи! Я на шкафу сижу!

Слышу чьи-то шаги. Идёт кто-то.

— Кто на этом месте горланит?

Я разом узнал тётю Нюшу, уборщицу.

Я обрадовался, кричу:

— Тётя Нюша, мы здесь!

— Где ты, родименький?

— В шкафу я! В шкафу!

— Как но ты, милый, тама забрался?

— Я во шкафу, бабуся!

— Так быстро слышу, ась? твоя милость во шкафу. Так аюшки? твоя милость хочешь?

— Меня заперли на шкаф. Ой, бабуся!

Ушла тётя Нюша. Опять тишина. Наверное, вслед за ключом ушла.

Опять шаги. Слышу гик Пал Палыча. Пал Палыч — выше- завуч…

Пал Палыч постучал во сервант пальцем.

— Там пропал никого, — сказал Пал Палыч.

— Как но нет. Есть, — сказала тётя Нюша.

— Ну идеже а он? — сказал Пал Палыч равным образом постучал ещё разок за шкафу.

Я испугался, в чем дело? весь уйдут, мы останусь на шкафу, равно из всех сил крикнул:

— Я здесь!

— Кто ты? — спросил Пал Палыч.

— Я… Цыпкин…

— Зачем твоя милость тама забрался, Цыпкин?

— Меня заперли… Я никак не забрался…

— Гм… Его заперли! А некто неграмотный забрался! Видали? Какие волшебники на нашей школе! Они невыгодный забираются на шкаф, во ведь промежуток времени как бы их запирают во шкафу. Чудес никак не бывает, слышишь, Цыпкин?

— Слышу…

— Ты давнёхонько после этого сидишь? — спросил Пал Палыч.

— Не знаю…

— Найдите ключ, — сказал Пал Палыч. — Быстро.

Тётя Нюша пошла из-за ключом, а Пал Палыч остался. Он сел около нате испражнения да стал ждать. Я видел чрез щёлку его лицо. Он был весть сердитый. Он закурил равно сказал:

— Ну! Вот давно что такое? доводит шалость! Ты ми а за совесть скажи: вследствие этого твоя милость на шкафу?

Мне аспидски желательно сгладиться с шкафа. Откроют шкаф, а меня с годами нет. Как как бы бы ваш покорный слуга вслед за тем да малограмотный был. Меня спросят: «Ты был на шкафу?» Я скажу: «Не был». Мне скажут: «А который в дальнейшем был?» Я скажу: «Не знаю».

Но во всяком случае в такой мере всего-навсего на сказках бывает! Наверняка будущие времена маму вызовут… Ваш сын, скажут, на поставец залез, весь уроки дальше спал, равно всё такое… Как предлогом ми шелковица выигрышно спать! Ноги ломит, позвонок болит. Одно мученье! Что было ми отвечать?

Я молчал.

— Ты оживленный там? — спросил Пал Палыч.

— Живой…

— Ну сиди, поспешно откроют…

— Я сижу…

— Так… — сказал Пал Палыч. — Так твоя милость ответишь мне, благодаря этому твоя милость залез во данный шкаф?

Я молчал.

Вдруг ваш покорнейший слуга услышал альт директора. Он шёл по части коридору:

— Кто? Цыпкин? В шкафу? Почему?

Мне ещё захотелось исчезнуть.

Директор спросил:

— Цыпкин, ты?

Я на свет не глядел бы вздохнул. Я нетрудно поуже малограмотный был способным отвечать.

Тётя Нюша сказала:

— Ключ унёс чорбаджи класса.

— Взломайте дверь, — сказал директор.

Я почувствовал, что ломают дверь, — буфет затрясся, ваш покорнейший слуга стукнулся жуть до чего лбом. Я боялся, что такое? термошкаф упадёт, равно заплакал. Руками упёрся на стенки шкафа, и, нет-нет да и дверца поддалась равно открылась, ваш покорнейший слуга продолжал согласно правилам приблизительно а стоять.

— Ну, выходи, — сказал директор. — И объясни нам, что-нибудь сие значит.

Я отнюдь не двинулся вместе с места. Мне было страшно.

— Почему симпатия стоит? — спросил директор.

Меня вытащили с шкафа.

Я всё момент молчал.

Я малограмотный знал, ась? сказать.

Я хотел тогда лишь только мяукнуть. Но на правах автор сказал бы об этом…

Секрет

У нас через девчонок секреты. Мы ни вслед ась? возьми свете невыгодный доверяем им приманка секреты. Они в соответствии с всему свету могут ослабить любую тайну. Даже самую важную государственную тайну они могут разболтать. Хорошо, почто им сего невыгодный доверяют!

У нас, правда, кто в отсутствии таких важных секретов, откуда родом нам возьми хоть их! Так ты да я их самочки придумали. У нас был этакий секрет: наш брат зарыли на мелис пару пулек равно никому безграмотный сказали об этом. Был ещё секрет: я собирали гвозди. Например, моя персона собрал двадцать пяточек самых разных гвоздей, а кто такой знал об этом? Никто! Я никому далеко не проболтался. Сами понимаете, в качестве кого нам хоть головой об стену бейся приходилось! Через наши шуршики все как рукой сняло столько секретов, зачем моя персона даже если малограмотный помню, как долго их было. И ни одна девчонка малограмотный узнала ничего. Они ходили равным образом косились получай нас, неравные кривляки, равным образом только лишь об фолиант равно думали, дабы выудить у нас наши тайны. Хотя они у нас ни разу ни по части чём никак не спрашивали, да во всяком случае сие ни ложки неграмотный значит! До что хитрые всё-таки!

А за день до моя особа хожу в области двору не без; нашей тайной, вместе с нашим новым замечательным секретом равным образом одновременно вижу Ирку. Я прошёл мимо ряд раз, равно симпатия получи и распишись меня покосилась.

Я ещё походил согласно двору, а после подошёл ко ней равно втихомолку вздохнул. Я злостно легохонько вздохнул, с целью симпатия безвыгодный подумала, что-то автор этих строк предумышленно вздохнул.

Я ещё раза двуха вздохнул, симпатия ещё раз исключительно покосилась, равно всё. Тогда моя особа перестал вздыхать, однова никакого с сего толку нету, равным образом говорю:

— Если бы твоя милость знала, аюшки? ваш покорнейший слуга знаю, твоя милость бы лично здесь, возьми месте, провалилась.

Она заново покосилась сверху меня равным образом говорит:

— Не беспокойся, — отвечает, — безвыгодный провалюсь, в духе бы твоя милость самоуправно далеко не провалился.

— А мне-то чего, — говорю, — проваливаться, мне-то неча проваливаться, крат моя персона тайну знаю.

— Тайну? — говорит. — Какую тайну?

Смотрит нате меня равно ждёт, при случае мы ей начну бубнить ради тайну.

А автор этих строк говорю:

— Тайна поглощать тайна, равно никак не интересах того возлюбленная существует, ради на нос эту тайну разбалтывать.

Она отчего-то разозлилась да говорит:

— Тогда прочь с сего места со своими тайнами!

— Ха, — говорю, — во ещё никак не хватало! Твой сахн это, зачем ли?

Мне неуклонно комично даже если стало. Вот опять-таки накануне что такое? докатились!

Мы постояли, постояли, позднее вижу — возлюбленная опять-таки косится.

Я нашел вид, зачем отлучиться собрался. И говорю:

— Ладно. Тайна подле ми останется. — И усмехнулся так, воеже симпатия поняла, что-нибудь сие значит.

Она голову ажно ко ми безграмотный повернула равным образом говорит:

— Нету у тебя паршивый тайны. Если у тебя какая-нибудь таинство была бы, твоя милость бы издавна уж рассказал, а единожды твоя милость невыгодный рассказываешь, значит, нисколько такого нету.

Что, думаю, симпатия такое говорит? Ерунду какую-то! Но, справедливо говоря, ваш покорный слуга трошки растерялся. И правда, опять-таки могут ми отнюдь не поверить, который у меня лакомиться какая-то тайна, раз, в дополнение меня, миздрюшка далеко не знает касательно ней. У меня на голове здравия желаем всё перемешалось. Но аз многогрешный ес вид, что-то у меня с годами шиш невыгодный перемешалось, да говорю:

— Очень жалко, что такое? тебе возлагать нельзя. А ведь бы аз многогрешный тебе всё рассказал. Но твоя милость можешь попасть предательницей…

И тогда аз многогрешный вижу, симпатия ещё сверху меня одним глазом косится.

Я говорю:

— Дело тута непростое, твоя милость это, надеюсь, балдеж понимаешь, равным образом обидеться сообразно всякому поводу, моя особа думаю, безграмотный стоит, тем сильнее буде бы сие был безграмотный секрет, а тот или иной пустяк, равным образом кабы бы автор этих строк тебя знал получше…

Говорил ваш покорнейший слуга медленно равно много. Почему-то у меня такое алчность появилось — целый век равным образом несть говорить. Когда автор кончил, её рядышком неграмотный было.

Она плакала, прислонившись для стене. Её рамена дрожали. Я слышал всхлипыванья.

Я за единый вздох понял, который возлюбленная ни следовать что-нибудь получай свете безграмотный может прийтись предательницей. Она на правах единожды оный человек, которому со спокойной совестью позволено всё доверить. Я сие враз понял.

— Видишь ли… — сказал я, — ежели ты… дашь слово… равно поклянёшься…

И моя особа ей рассказал круглый секрет.

На разный день-деньской меня били.

Она разболтала всем…

Но самое сердцевина было далеко не то, сколько Ирка оказалась предательницей, невыгодный то, что такое? причина был раскрыт, а то, зачем следом я неграмотный могли попридумать ни одного нового секрета, как я ни старались.

Мы играем во Антарктиду

Мама бог весть куда ушла с дому. И пишущий сии строки остались одни. И нам стало быть скучно.

Мы перевернули стол. Натянули держи ножки стола одеяло. И получилась палатка. Словно пишущий сии строки на Антарктиде. Там, идеже неотложно выше- папа.

Мы из Витькой влезли на палатку.

Мы были весть довольны, сколько чисто автор из Витькой сидим на палатке, хотя бы равно безвыгодный во Антарктиде, а в качестве кого как бы во Антарктиде, равно кругом нас льды равно ветер. Но нам поперек середыша восседать во палатке.

Витька сказал:

— Зимовщики отнюдь не сидят беспричинно всё сезон во палатке. Они, наверное, что-нибудь делают.

— Наверняка, — сказал я, — они ловят китов, тюленей равным образом что-нибудь ещё делают. Конечно, они отнюдь не сидят эдак всё время!

Вдруг автор увидел нашу кошку. Я закричал:

— Вот тюлень!

— Ура! — крикнул Витька. — Хватай его! — Он как и увидел кошку.

Кошка шла нам навстречу. Потом остановилась. Внимательно посмотрела нате нас. И побежала обратно. Ей далеко не желательно оказываться тюленем. Она хотела состоять кошкой. Я сие разом понял. Но что-то автор могли поделать! Мы нисколько безвыгодный могли поделать. Надо а нам расставлять сети кого-то! Я побежал, споткнулся, упал, поднялся, же кошки поуже нигде неграмотный было.

— Она здесь! — орал Витька. — Беги сюда!

Из-под кровати торчали Витькины ноги.

Я полез подо кровать. Там было малопонятно да пыльно. Но кошки вслед за тем никак не было.

— Я вылезаю, — сказал я. — Здесь кошки нет.

— Здесь она, — доказывал Витька. — Я видел, симпатия побежала сюда.

Я вылез поголовно неприятный да стал чихать. Витька всё около кроватью возился.

— Она там, — твердил Витька.

— Ну равным образом пусть, — сказал я. — Я тама далеко не полезу. Я общий дни с годами сидел. С меня хватит.

— Подумаешь! — сказал Витька. — А я?! Я чище тебя после этого лазаю.

Наконец Витька равным образом вылез.

— Вот она! — крикнул я.

Кошка сидела получи кровати.

Я крохотку было её никак не схватил из-за хвост, только Витька толкнул меня, рысь прыг — да получай шкаф! Попробуй её достань со шкафа!

— Какой но сие тюлень, — сказал я. — Тюлень вы может восседать получай шкафу?

— Пусть сие хорэ пингвин, — сказал Витька. — Как якобы бы возлюбленный сидит получи и распишись льдине. Давай будем насвистывать равно кричать. Он в таком разе испугается. И со шкафа прыгнет. На оный однажды наш брат пингвина схватим.

Мы стали вопить равно свистать ась? убирать мочи. Я, правда, присвистывать неграмотный умею. Свистел лишь Витька. Зато аз многогрешный орал вот всё горло. Чуть безвыгодный охрип.

А пингвин как бы невыгодный слышит. Очень изворотливый пингвин. Притаился затем да сидит.

— Давай, — говорю, — на него что-нибудь кинем. Ну, и так бы подушку кинем.

Кинули автор сих строк получи горка подушку.

А киска из того места далеко не прыгнула.

Тогда да мы из тобой в шкафик закинули ещё три подушки, мамино пальто, по сию пору мамины платья, папины лыжи, кастрюльку, папины да мамины свои туфли, бог не обидел книг равно ещё несть всего. А кошара от того места отнюдь не прыгнула.

— Может быть, её перевелся получи шкафу? — сказал я.

— Там она, — сказал Витька.

— Как но там, единожды её дальше нет?

— Не знаю! — говорит Витька.

Витька принёс шайка не без; водным путем равным образом поставил его у шкафа. Если вздумает кошара со шкафа прыгнуть, пусть себе напрямую во шайка прыгает. Пингвины любят во воду нырять.

Мы ещё что-то покидали получи шкаф. Подождали — малограмотный прыгнет ли? Потом подставили ко шкафу стол, нате кормежка стул, нате дифрос чемоданчик да получи шкафик полезли.

А тама кошки нет.

Исчезла кошка. Неизвестно куда.

Стал Витька со шкафа вылезать равно лично на шайка плюхнулся. Воду разлил сообразно всей комнате.

Тут мамусечка входит. А вслед ней наша кошка. Она, видимо, на форточку прыгнула.

Мама всплеснула руками равно говорит:

— Что на этом месте происходит?

Витька что-то около равно остался во тазу сидеть. До того напугался.

— До что такое? удивительно, — говорит мама, — который запрещается их покинуть одних получи и распишись минутку. Нужно а надурить такое!

Нам, конечно, пришлось есть всё самим. И пусть даже паркет мыть. А кисонька животрепещуще ходила вокруг. И посматривала в нас от таким видом, на правах будто бы бы собиралась сказать: «Вот, будете знать, который аз многогрешный кошка. А неграмотный хохлач равным образом безграмотный пингвин».

Через месяцочек приехал выше- папа. Он рассказал нам насчет Антарктиду, ради смелых полярников, для их большую работу, равным образом нам было архи смешно, почто автор думали, как бы зимовщики всего лишь да делают, что-то ловят после этого разных китов равным образом тюленей…

Но ты да я никому неграмотный сказали об том, в чем дело? да мы со тобой думали.

Про металлолом

Толик вёз соответственно улице старую заржавленную кровать. А Марианна везла белоголовый заржавевший якорь.

Они везут сие во школу, потому как — металлолом.

Толик говорит:

— В моей кровати весу больше, нежели на твоём дурацком якоре. Значит, ваш покорный слуга пуще тебя собрал.

Марина говорит:

— Это ещё неизвестно. Мой стопанкер огулом полный, а шконцы твоя надутая.

Толик даже если остановился.

— Как сие так снедать надутая?

— Очень просто: моего дрек сплошной, а шконцы у тебя неграмотный сплошная.

— А какая но у меня кровать? — говорит Толик.

Мария равным образом остановилась равно говорит:

— У тебя шконцы надутая.

— Глупости какие! — говорит Толик. — Как сие может такое быть, аюшки? она, мячик что такое? ли?

— Она отнюдь не мячик, — говорит Маша, — однако тем малограмотный не так симпатия надутая. Вот сии железки, они как-никак в середине пустые. А плехт моего полный в глубине полный. Он безвыгодный надутый, даже если твоя милость хочешь знать!

— Ржавый твой якорь! — говорит Толик.

— Надутая твоя кровать! — говорит Маша.

— С разбитого корабля твой якорь! — говорит Толик.

В сие момент шла мимо старушка. Она несла во сумке бананы. Старушка из бананами говорит:

— Положите ваш брат получи и распишись мебель оный якорь. И совокупно всё сие тащите.

Но Толик сказал:

— Это муж металлолом.

И Марина сказала:

— Это муж металлолом.

— Ах, вишь оно что! — сказала старушка. — Я сего да отнюдь не знала. — И симпатия ушла.

А Толик из Машей спервоначала удивились, с каких щей эдак сказала старушка, а затем удивились, с чего они приближенно сказали старушке, благодаря чего аюшки? безграмотный важно, чья сие станок да чей-нибудь якорь. Потому который сие на всех.

И они этак равно сделали, во вкусе им сказала старушка от бананами.

Как пишущий эти строки всех обмануть хотел

Мне для сие выболтать хоть неграмотный хочется. Но автор этих строк всё-таки расскажу. Все думали, моя особа равным образом то правда больной, а однобокость у меня был безграмотный настоящий. Это автор этих строк промокашку подо щёку подсунул, во щечка да раздулась. И в довершение всего гримасу состроил — вот, мол, по образу зубок у меня болит! И мычу слегка; сие аз многогрешный всё поперек сделал, чтоб задание далеко не спросили. И Аннюня Петровна поверила мне. И ребята поверили. Все жалели меня, переживали. А ваш покорнейший слуга делал вид, зачем ми весть больно.

Анюра Петровна сказала:

— Иди домой. Раз у тебя приблизительно зубчик болит.

Но ми на флэт капли никак не хотелось. Языком промокашку изумительный рту катаю равным образом думаю: «Здорово обманул ваш покорный слуга всех!»

Вдруг Танька Ведёркина наравне заорёт:

— Ой, смотрите, односторонность у него для противоположный стороне!

Как тётя Фрося разрешила диспут

Заспорили вот дворе ребята, который значительнее всех загорел вслед за лето.

— Я лишше всех загорел, — сказал Вова.

— Нет, я, — сказал Петя.

— У тебя ухо белые, — сказал Вова.

— Уши отнюдь не на счёт, — сказал Петя, — пишущий эти строки во шляпе ходил.

— Нет, на счёт! Ты безо ушей загорал, а ваш покорнейший слуга дружно не без; ушами! Значит, автор более всех загорел. Кого хочешь спроси.

Спросили Лёшу.

— Больше всех моя персона загорел, — сказал Лёша.

— Ты безграмотный загорелый, а грязный.

— Сами ваша милость грязные!

— Кого хочешь спроси, отдельный скажет: твоя милость грязный.

Спросили Алика.

— Больше всех аз многогрешный загорел, — сказал Алик.

А тётя Фрося сказала:

— Какие ваша сестра до этого времени загорелые!

И миздрюшка значительнее грызться никак не стал.

Чего напрасно спорить!

Кому что-нибудь эка

Танька ничему безграмотный удивляется. Она постоянно говорит: «Вот литоринх невыгодный удивительно!» — ажно разве случается да удивительно. Я в недавнем прошлом получай глазах у всех перепрыгнул посредством такую лужу… Никто невыгодный был в силах перепрыгнуть, а автор перепрыгнул! Все удивились, исключая Тани.

«Подумаешь! Ну равно в чем дело? же? Во стрела-змея невыгодный удивительно!»

Я всё старался её удивить. Но казаться невыгодный был способным удивить. Сколько автор ни старался.

Я изо преграда попал на воробышка.

Научился двигаться нате руках, насвистывать от одним пальцем в рту.

Она всё сие видела. Но далеко не удивлялась.

Я из всех сил старался. Что пишущий эти строки только лишь далеко не делал! Залезал для деревья, ходил без участия шапки зимой…

Она всё далеко не удивлялась.

А как-то раз автор без труда вышел со книжкой вот двор. Сел в лавочку. И стал читать.

Я аж отнюдь не видел Таньку. А возлюбленная говорит:

— Удивительно! Вот малограмотный подумала бы! Он читает!

Судьба одной коллекции

Собирать, конечно, всё можно. Что хочешь, ведь равным образом собирай. Хочешь, на первых порах собирай — попозже далеко не собирай. Хочешь, марки собирай, хочешь — спичечные коробки, хочешь — камни. Хочешь, собирай всё вместе: камни, марки, коробки равным образом ещё что-нибудь во придачу. Это, равно как говорится, деятельность личное. Натаскай себя разных булыжников на комнату да живи во своё удовольствие! Если всего лишь матерь позволит. Хотя камни бывают разные. Некоторые камни дельно собирать. Марки в свою очередь полезны. Знакомишься вместе с разными странами, королями, президентами; сталкиваешься, когда дозволено эдак выразиться, со историей, географией. Полезно навалить книги. Про книги равно барабанить нечего. Тут пользы — масса. Опять-таки ежели пробегать их. А кабы так, нате полке стоят, пользы также немного.

Одна девочка, Мария Мишкина, собирала фотографии артистов. Ничего на этом плохого, безусловно, нету. Но бросать что касается пользе здесь также трудно. Ну какая тогда может состоять польза? Разве лишь произносить близ случае: «А на правах же! Я сего артиста знаю. У меня глотать его фотография». На сие не запрещается ответить: «Ну равно что-нибудь же?» На свете очищать много сильнее полезные вещи, нежели сии фотографии.

И гляди каста девчужка Мария насобирала адски бог не обидел фотографий артистов. Собирать ранее что-то некуда — стены по сию пору на фотографиях, альбомы полные. Родители смотрят бери сие безобидное ремесло равно ради себя думают: «Ну равно молва Богу, наша дочка занята делом». (Хотя никакого положение здесь, безусловно, нет.) Только когда батя скажет: «Опять округ какие-то незнакомые лица». На сие дочка ему отвечала: «Эх ты, папа! Как а твоя милость их никак не знаешь?! Их первый попавшийся знает!» И зачинатель хоть маленечко конфузился позднее такого ответа.

Он был света вольного неграмотный видит человек, руководитель какого-то крупного учреждения, да его невыгодный очень-то радовали сии фотографии. Поскольку они ему ни что до чём безвыгодный говорили. Но навстречу спирт как и невыгодный был. Он просто-напросто был безразличен. Только эпизодически симпатия уставал, сии фотографии его раздражали. Но сие иногда редко. В основном некто был стоический единица равно с малограмотный знал усталости. А Машина мамонька — наоборот, возлюбленная ажно радовалась, который у её дочки столько фотографий, намного больше, нежели у других детей. А Мария видит такое рукоделие — с максимальной интенсивностью да будет тебе известно старается. Большого успеха возлюбленная достигла, меняя одни фотография бери другие. К примеру: «Вот вас подобный артист, а ваша сестра ми дозвольте такого». Или: «Я вы двух этих, а ваша милость ми двух тех». Она никак не очень-то здорово знала фамилии артистов. Одних она, правда, видела на кино, а других равным образом ни капельки нигде безвыгодный видела, однако коли ей говорили, почто сие вот поэтому и есть артист, а малограмотный какая-нибудь другая личность, возлюбленная молниеносно загоралась принять эту фотографию. Водан мальчишка предложил ей сколько-нибудь карточек своих старших братьев, уверяя её, зачем сие артисты. И симпатия вслед за сии фотографии отдала ему порядком книг, на книга числе «Моби Дик, или — или Поиски белого кита» да «Дикая щенок Динго, не в таком случае — не то Повесть что касается первой любви». Она методично писала корреспонденция во небо и земля советские равно иностранные журналы не без; просьбой перевести ей фотографии артистов. Хотя на нос ясно, что-нибудь журналы существуют малограмотный на этого. Своими письмами симпатия отвлекала людей с работы, занимала их золотое время. Получая такое пустячное письмо, наемный рабочий издательства разводил руками и, наверное, возмущался.

Несмотря получи и распишись ведь который ни единственный журналец ей ничто безграмотный прислал, возлюбленная насобирала столько сих фото, аюшки? позволительно удивляться. В итоге у неё появилось по части нескольку одинаковых артистов: полдюжины одних, пятнадцать других, двадцать высшая отметка третьих. Это контия по-видимому нисколько ни для чему. Но симпатия неграмотный останавливалась. В любом деле бедственно остановиться, ежели оно тебя захватывает. Хотя в одни руки ясно, который буква меняловка бессмысленна. А возлюбленная из-за одной какой-то фотографией обегала цельный остров равным образом хоть собиралась упрашивать отца, так чтобы дьявол взял её со на лицо на Москву, в некоторых случаях поедет на командировку. Отец раз как-то кое-как отнёсся для этой просьбе, равным образом она, может быть, как по поводу этой фотографии осталась нате следующий год. Она потратила уйму времени, ради сыт в области горло её во своём родном городе. Для родителей сие было полной неожиданностью, а они сей поры никак не понимали причины. Вскоре равно черепа увидели некоторую неприятную сторону этой коллекции. Самые любимые равным образом ценные семейные фотографии: зачинатель из матерью держи фоне орла на Ессентуках, матка соответственно хайло на воде на Японском море, священник нате лошади со в шашку на этап гражданской войны, старичишка вместе с Георгиевским крестом, старушенция не без; взяв девять раз детьми — совершенно сии редчайшие семейные фотографии были выкинуты изо альбома равно незнамо куда как делись. На их месте появились нисколько малограмотный знакомые отцу люди. У родителей даже если слёзы появились получи и распишись глазах. И они стойком спросили её, куда ни на есть симпатия состояние семейные фотографии. А Маша, невыгодный понимая их расстройства, говорит: «Неужели ваша сестра никак не видите, что-то сии снимки несравненно ценнее ваших?» Тогда раздраженный родоначальник предостаточно у неё данный кипсек да кидает его на форточку. Во эпоха полёта десятки фотографий выскакивают с альбома равно летят соответственно воздуху, кружась равным образом перевёртываясь. Потом сольник приземляется нет слов дворе, а из-за ним многочисленные фото. Марина всё сие видит, равным образом двигатель у неё захватывает через экий ужасающей картины. Отец говорит ей: «Чтобы лишше моя особа безвыгодный видел у себя сих незнакомых лиц!»

Марина на слезах бежит в двор, однако альбома с годами никак не находит. Только одна фотопортрет неграмотный ужас популярного артиста валялась в песке. А в некоторых случаях возлюбленная возвратилась, раздраженный зачинатель посрывал со стен ещё серия фотографий.

Но, равно как ни странно, сие получи и распишись неё отнюдь не подействовало. Она никак не собиралась расплевываться со своей коллекцией. Она продолжала её наполнять вместе с ещё большим рвением.

Альбомы не без; фотографиями равно солидные пачки, перевязанные бечёвкой, симпатия прятала на какие-то тайники, которые ни одна живая глава далеко не могла бы найти, отнюдь не говоря еще относительно родителях. Когда черепа уходили, возлюбленная бросалась ко своим тайникам да пересчитывала, перекладывала свою ценность. Дел у неё объединение зёв было, что видите. Отдохнуть ей было некогда. Всё сезон симпатия узнавала, что такое? существуют какие-то фото, которых симпатия безграмотный имеет. Никакого конца следовательно далеко не было. Хлопот у неё безграмотный убавилось, а, наоборот, что бы сие сказать, прибавилось.

У неё все долгоденствие некогда бочком пошла. В кинематограф возлюбленная никак не ходила. В Театр юного зрителя безграмотный ходила. В зверильница далеко не ходила. В музеи неграмотный ходила. Никуда возлюбленная безграмотный ходила. На сокер да тем паче безвыгодный ходила. В школу равным образом почти не невыгодный ходила. Иногда появлялась, правда, да жуть редко.

Её созерцание устремлён был на почтительное расстояние — пустой, чудной взгляд. Там, вдали, ей, наверное, чудились какие-нибудь редкие фотографии артистов, которые возлюбленная далеко не успела приобрести…

Мы отнюдь не знаем, нежели всё сие кончилось. Может быть, симпатия приобрела ещё сколько-нибудь экземпляров интересах своей коллекции…

Но потеряла возлюбленная с огромной форой больше.

Удивительная дело

Как только лишь погас у нас на комнате свет, для нам не долго думая но стали дубасить соседи. Они спрашивали: «Что такое?» Мы от мамой как и пойдем колотить ко соседям равным образом спрашивать: «Что такое?»

Но последняя вязальная игла в колеснице ни аза безвыгодный знал, равно до сей времени лишь только спрашивали: «Что такое? Что случилось?» Только одиночный мужчина Яша сказал:

— Ничего далеко не случилось. Погас земля — да всё. Перегорели пробки.

Все собрались возьми улице неподалёку подъезда.

— Вот ещё новость!

— Как сие так! Никогда круглым счетом малограмотный было!

Все говорили, что-то труд невыгодный во пробке, а приблизительно на сети, а пишущий эти строки спрашивал, идеже сия затычка да сеть, так ми ни одна душа безграмотный ответил.

Дядя Яша пошёл разбалтывать монтёрам, а всегда стали говорить, по образу погас свет.

Тётя Нюша сказала:

— Вы знаете, вроде всего сие случилось, моя киска кинулась на кухню равно съела тама свежую рыбу.

Тётя Женя сказала:

— Вы слышите? Это кричит муж ребёнок. Он довольно кричать, все еще земля безграмотный зажгут.

Тётя Ира сказала:

— Не верится, который сначала жили минус света. С какими-то свечками. С лампами, которые коптят. Жили на каком-то жалком мерцании. В каких-то потёмках.

Наша дедилка сказала:

— Как же, помню! Ещё вроде помню! И ламп-то у нас далеко не было. Темень. Мрак. Ничего отнюдь не видно.

Бабушка наша скважина близ царе. До этих пор возмущается царским режимом. Как начнёт — неграмотный остановится. Но тутовник монтёры приехали.

Я смотрю, по образу будут сияние зажигать. Интересно ведь!

Подъезжает ко столбу машина. Вместо кузова гладкий подобный балкончик. В данный балкончик залез монтёр. И балкончик стал кверху подниматься. Монтёр добирается впредь до проводов. И вещь дальше вместе с проводами делает.

И загорается освещение вот всём доме.

Монтёр говорит:

— Всё на порядке!

Наша бабусенька говорит:

— Удивительная у вы профессия!

Монтёр говорит:

— Это занятие простое…

Тётя Ира говорит:

— Замечательное ваше дело!

Тётя Женя говорит:

— Вы слышите? Мой ребёнок смеётся.

Тётя Нюша говорит:

— Зашли бы во гости. Я чтобы вы свежей рыбы нажарю.

Монтёр отвечает:

— Я рыбу люблю. Но нас ждут на другом доме.

И некто уезжает во своей машине.

Я смотрю потом равно думаю: «Вот бы ми ездить на эдакий машине! Я нёсся бы изумительный огулом сердце сообразно улицам. Я просил бы шофёра: «Скорей! Скорей!» Мы обгоняли бы целое машины. Даже, может быть, пожарную машину. И гоминидэ бы, смотря в нас, говорили: «Смотрите! Смотрите, монтёры едут! Удивительная у них профессия!»

Карусель во голове

Карусель на голове

К концу учебного годы автор этих строк просил отца оторвать ми двухколёсный велосипед, пистолет-пулемёт нате батарейках, самолёт получи батарейках, парящий вертолёт равным образом необходимый хоккей.

— Мне этак охота заключать сии вещи! — сказал моя персона отцу. — Они неусыпно вертятся у меня на голове вроде карусели, да ото сего руководитель что-то около кружится, что-нибудь хоть головой об стену бейся остаться для ногах.

— Держись, — сказал отец, — далеко не упади равно напиши ми получи и распишись листке однако сии вещи, чтоб ми далеко не забыть.

— Да к чему а писать, они равно эдак у меня устойчиво во голове сидят.

— Пиши, — сказал отец, — тебе однако сие нисколько отнюдь не стоит.

— В общем-то ни плошки невыгодный стоит, — сказал я, — лишь только лишняя морока. — И пишущий эти строки написал большими буквами получай всё лист:

ВИЛИСАПЕТ

ПИСТАЛЕТ-ПУЛИМЁТ

САМАЛЁТ

ВИРТАЛЁТ

ХАКЕЙ

Потом подумал да ещё решил намалевать «мороженое», подошёл для окну, поглядел получи и распишись вывеску в противоположность равно дописал:

МОРОЖЕНОЕ

Отец прочёл да говорит:

— Куплю автор этих строк тебе ноне мороженое, а остальное подождём.

Я думал, ему неотложно некогда, равно спрашиваю:

— До которого часу?

— До лучших времён.

— До каких?

— До следующего окончания учебного года.

— Почему?

— Да потому, сколько буквы во твоей голове вертятся, равно как карусель, с сего у тебя кружится голова, равно трепотня оказываются безвыгодный для своих ногах.

Как как бы у слов вкушать ноги!

А морожка ми сделано сто крат покупали.

Не-а…




Неимоверная чёлка закрывала шары мальчишки да половину носа.

— Не мешает тебе чёлка? — спросил я.

— Не-а.

— Меня видишь?

— Не-а.

— Значит, твоя милость ажно далеко не вот человека, со которым разговариваешь?

— А аз многогрешный порой дую бери неё, равным образом возлюбленная подпрыгивает. — Скривив рот, спирт дунул исподнизу вверх, да чёлка подпрыгнула.

— И зачастую бить приходится?

— А что?

— Не устаёшь?

— Не-а.

— С утра по вечера будировать получай свою чёлку, от ума позволяется сойти!

— Зато когда-никогда бежишь кайфовый огулом дух, симпатия самоё разлетается во неодинаковые стороны, — похвастал он.

— Ну а эпизодически умиротворенно идёшь?

Он пояснил:

— Тогда встряхиваешь головой во ритм шагам, да чёлка отступать отлетает.

— И навыворот невыгодный прилетает?

— Я вас серьёзно говорю.

— Но не велено опять-таки всё минута двигать головой!

— Почему нельзя?

— Голова заболит ото беспрерывных трясок.

— Не-а.

— Да равно неудобно. Сзади, предположим, копна тебе никак не что-то около мешают, а вслед столом, наверное, во тарелку твоя чёлка попадает?

— Два раза на рассольник равным образом три раза во кисель…

— Ну равно как?

— Смешно.

— Неужели?

— А что?

— А разве твоя милость читаешь, пишешь после столом, тебе чёлка далеко не мешает?

— Не-а.

— Как но твоя милость из ней обходишься на сие время, вдругорядь дуешь?

— Читаю ваш покорнейший слуга во кровати, а в отдельных случаях пишу, одной рукой чёлку придерживаю.

— Ну да ну!

— А что?

— А врун нет-нет да и смотришь, дуешь, держишь одной рукой не ведь — не то головой всё сезон трясёшь?

— Тогда ваш покорнейший слуга на фальцете поднимаю голову, затылком упираюсь на стену да поверху по течению смотрю, что-нибудь показывают.

— И видно?

— Ну, никак не очень. А что?

— Тряс головой бы в этом случае равным образом дул.

— От тряски планзифтер мелькает. А бить ко вечеру автор поуже вяще отнюдь не могу…

— Сознался хоть.

— А что?

— М-да… Много у тебя хлопот.

— Не-а.

— А что? — передразнил я.

— Это ваш брат меня спрашиваете?

— Не-а, — сказал я. — Хватит из меня.

Разрешите пройти!

Второклассник стоял во дверях в домашних условиях равно ждал приятеля.

Шёл к родным пенатам пятиклассник, схватил из-за шкирка второклассника равным образом закричал:

— Чего почти ногами болтаешься!

Шёл до дому семиклассник, схватил вслед воротник второклассника со пятиклассником, с целью они невыгодный болтались почти ногами.

Шёл на флэт девятиклассник, схватил ради воротник во дверях второклассника, пятиклассника да семиклассника, разок они болтаются лещадь ногами.

Затем, разумеется, семиклассник вцепился во девятиклассника, пятиклассник — во семиклассника, а второклассник — во пятиклассника. Никто малограмотный считал, что-нибудь возлюбленный болтается у кого-то подо ногами. Не может а такого быть, ради человеки товарищ у друга болтались около ногами!

Шёл до дому старик.

Но нешто спирт был в состоянии пройти?

Он сказал:

— Разрешите.

И целое отпустили товарищ друга равно идем домой, помимо второклассника. Он ещё встал на дверях.

Ведь спирт ждал своего приятеля. Зачем а довольно его вслед за шиворот?

Хотя… Можно поставить ногу ВОЗЛЕ дверей!

Вот аюшки? интересно!

Когда Гога начал подвигаться на ранний класс, спирт знал токмо двум буквы: О — кружочек да Т — молоточек. И всё. Других букв неграмотный знал. И разбирать малограмотный умел.

Бабушка пыталась его учить, же возлюбленный неотложно а придумывал уловку:

— Сейчас, сейчас, бабуся, пишущий эти строки тебе вымою посуду.

И возлюбленный тутовник а бежал держи кухню надраивать посуду. И старенькая бабуленька забывала ради учёбу равным образом хоть покупала ему подарки следовать вспоможение во хозяйстве. А Гогины предки были во длительной командировке да надеялись держи бабушку. И конечно, неграмотный знали, что такое? их сын вплоть до этих пор произносить далеко не научился. Зато Гога неоднократно мыл секс равным образом посуду, ходил из-за хлебом, да бабулька многообразно хвалила его на письмах родителям. И читала ему вслух. А Гога, устроившись поудобней получай диване, слушал вместе с закрытыми глазами. «А на какого хрена ми учиться читать, — рассуждал он, — разве бабулька ми громко читает». Он равным образом никак не старался.

И во классе возлюбленный увиливал вроде мог.

Учительница ему говорит:

— Прочти-ка гляди здесь.

Он делал вид, в чем дело? читает, а самостоятельно рассказывал соответственно памяти, что-то ему бабенька читала.

Учительница его останавливала.

Под умора класса спирт говорил:

— Хотите, автор этих строк отличается как небо ото земли закрою форточку, дай тебе никак не дуло.

Или:

— У меня где-то кружится голова, что-то моя персона сейчас, наверное, упаду…

Он приблизительно мастерски притворялся, почто однова наставительница его ко врачу послала.

Врач спросил:

— Как здоровье?

— Плохо, — сказал Гога.

— Что болит?

— Всё.

— Ну, поди о ту пору на класс.

— Почему?

— Потому почто у тебя синь порох безвыгодный болит.

— А вас откуда родом знаете?

— А твоя милость отнюдуже знаешь? — засмеялся врач.

И возлюбленный отдаленно подтолкнул Гогу для выходу.

Больным Гога пуще никогда в жизни невыгодный притворялся, а устраняться продолжал.

И старания одноклассников ни для чему никак не привели. Сначала ко нему Машу-отличницу прикрепили.

— Давай будем серьёзно учиться, — сказала ему Маша.

— Когда? — спросил Гога.

— Да даже сейчас.

— Сейчас автор приду, — сказал Гога. И возлюбленный ушёл равным образом малограмотный вернулся.

Потом для нему Гришу-отличника прикрепили. Они остались во классе. Но вроде всего-навсего Гриша открыл букварь, Гога полез около парту.

— Ты куда? — спросил Гриша.

— Иди сюда, — позвал Гога.

— Зачем?

— А после этого нам ни одна душа двигать безвыгодный будет.

— Да начинай тебя! — Гриша, конечно, обиделся равным образом не откладывая а ушёл.

Больше ко нему ни одной души неграмотный прикрепляли.

Время шло. Он увиливал.

Приехали Гогины черепки да обнаружили, ась? их сын невыгодный может отгадать ни строчки. Отец схватился ради голову, а мамка ради книжку, которую симпатия привезла своему ребёнку.

— Теперь мы отдельный вечер, — сказала она, — буду просматривать громко эту замечательную книжку своему сыночку.

Бабушка сказала:

— Да, да, ваш покорный слуга равным образом отдельный пир читала громко Гогочке интересные книжки.

Но батя сказал:

— Очень инда непроизводительно ваша милость сие делали. Наш Гогочка разленился впредь до этакий степени, почто отнюдь не может разобрать ни строчки. Прошу всех удалиться нате совещание.

И папаша вообще вместе с бабушкой равным образом мамой удалились сверху совещание. А Гога поначалу заволновался объединение поводу совещания, а дальше успокоился, если маменька стала ему перелистывать изо новой книжки. И инда заболтал ногами ото удовольствия да незначительно отнюдь не сплюнул нате ковёр.

Но возлюбленный никак не знал, что-то сие было после совещание! Что тама постановили!

Итак, мамусенька прочла ему полторы страницы позднее совещания. А он, болтая ногами, бесхитростно воображал, аюшки? где-то равным образом склифосовский ужотко продолжаться. Но когда-никогда мамулечка остановилась бери самом интересном месте, дьявол сызнова заволновался.

А от случая к случаю возлюбленная протянула ему книгу, возлюбленный ещё хлеще заволновался.

— А тогда читай сам, — сказала ему мама.

Он зараз предложил:

— Давай ваш покорнейший слуга тебе, мамочка, вымою посуду.

И симпатия побежал размывать посуду.

Но да позднее сего мамусенька отказывалась читать.

Он побежал ко отцу.

Отец требовательно сказал, воеже некто сроду значительнее никак не обращался ко нему не без; такими просьбами.

Он сунул книгу бабушке, да симпатия зевнула равно выронила её с рук. Он поднял не без; пола книгу да опять двадцать пять отдал бабушке. Но возлюбленная вдругорядь выронила её изо рук. Нет, попервоначалу симпатия в жизни не круглым счетом бегом отнюдь не засыпала во своём кресле! «Действительно ли, — думал Гога, — возлюбленная спит, иначе ей нате совещании поручили притворяться?» Гога дёргал её, тормошил, хотя старуха равным образом никак не думала просыпаться.

А ему что-то около желательно узнать, сколько ниже происходит во этой книжке!

В отчаянии дьявол сел сверху секс да стал трактовать картинки. Но объединение картинкам тяжко было понять, ась? тама опосля происходит.

Он принёс книгу на класс. Но одноклассники отказывались ему читать. Даже немножко того: Мария здесь но ушла, а Гриша резко полез подо парту.

Гога пристал ко старшекласснику, а оный щёлкнул его объединение носу равно засмеялся.

Как подалее быть?

Ведь возлюбленный таково ввек да неграмотный узнает, почто после этого на книге написано, нонче безвыгодный прочтёт её.

Оставалось учиться.

Читать самому.

Вот что-то следовательно домашнее совещание!

Вот ась? чисто общественность!

Он вскорости прочёл всю книгу да бог не обидел других книг, а согласно привычке ни в жизнь невыгодный забывал посрать вслед хлебом, смыть паркет иначе посуду.

Вот почто интересно!

Корреспондент Юнона Крошечкин




Когда у Геры Крошечкина появился фотоаппарат, дьявол разом стал на центре внимания. Ходит во центре, а автор в области бокам. Каждый просит, дай тебе его сняли, а Юнона возмущается — мол, всех людей освободить невозможно. А самопроизвольно снял петуха. И идеже дьявол его нашёл, размыслить только! Во всём городе ни одного петуха невыгодный видно. Оказывается, некто его для базаре сфотографировал. На неразбериха после петухом ходит, а своих товарищей срывать малограмотный хочет! Куда сие годится?

Окружили ребята Геру Крошечкина, галдят, умоляют сфотографировать, а дьявол важничает. Круглый синоптик Миша махнул рукой равно говорит:

— Да начинай его! Будет петухов брать ага куриц, кому сие надо!

Миша — шаровидный троечник (это чтоб их далеко не путать) для Мишу-отличника полез. Заискивает предварительно Герой, ради оный его снимал почаще. Но Миша-отличник отскочил во сторону — правда непосредственно держи ногу старосте Камилле Николаевой.

А Юнона эту сцену сфотографировал.

Миша — шарообразный троечник заорал:

— Смотрите-ка, смотрите! Успел заснять, в отдельных случаях Миша-отличник держи Камиллиной ноге стоял, видишь молодец!

Камилла заплакала, а Юнона её тута а сфотографировал всю во слезах.

Камилла говорит насквозь слёзы:

— Вы но видите, какие ужасные сцены дьявол снимает! Мне нате ноге чуток щупальцы постоянно неграмотный отдавили, а пользу кого него сенсация. Вот давно что такое? некто дошёл со своим аппаратом!

Круглый троечник Миша говорит Гере:

— Я готов, черт вместе с ним кто такой приятно есть смысл получи и распишись моей ноге, всего-навсего бы меня засняли!

Круглый медалист Миша говорит ему:

— Мы знаем, твоя милость бери всё готов, исключительно бы далеко не учиться. Ни одной четвёрки вслед за всю общежитие неграмотный получил.

— И вместе с тройками всю бытье переводят, — ответил Миша-троечник.

— Зато тебе короче во жизни трудно, — сказал Миша-отличник.

— А тебе легко?

— Мне легче.

— А ми в тот же миг легче, — сказал Миша-троечник.

А Юнона теперь но эту сцену снял.

Мише-троечнику бог малограмотный понравилось, аюшки? его зафиксировали во подобный момент, равным образом спирт стал возмущаться, а Юнона — улыбаться.

— Ты чай самолично просил, — говорит ему Гера.

— Я никак не где-то просил.

— А как?

— По-другому.

Стоит нарушенный да зевает.

И тогда снова его Юнона снял.

— Да твоя милость что, нарочно? — вовсе разозлился Миша-троечник. — Не смей меня брать со раскрытым ртом!

— А твоя милость закрой рот, — говорит Гера.

Миша-троечник в такой мере стиснул рот, что-нибудь инда частокол скрипнули, после этого Юнона его без дальних разговоров а да сфотографировал.

Миша испугался, что-нибудь у него в фотографии в настоящий момент получится свирепое лицо, однако Юнона объяснил, почто держи фотографии далеко не полноте слышно скрипа зубов, да Миша-троечник между тем успокоился.

Камилла вытерла слёзы да говорит:

— Гера Крошечкин воистину восприимчивый человек. Он юрко успевает подмечать. Но сие безграмотный всё. Что некто снял? Меня плачущую, Мишу-троечника со раскрытым ртом, Мишу свирепого, Мишу расстроенного да Мишу-отличника, стоящего получи и распишись моей ноге. Кому нужны такие фотографии? Разве мне, старосте, равным образом Мише-отличнику нужны такие фотографии? Они никому отнюдь не нужны, пусть даже самому фотографу.

Но Юнона сказал:

— А зато ми смешно. Я буду взирать для ваши фотографии да выказывать другим, да я безвыездно неразлучно будем хохотать.

— Я тебе покажу, равно как необходимо мной хохотать! — заорал целый троечник Миша, а Камилла его остановила.

Круглый ботвинник Миша сказал:

— Как но возлюбленный полноте полагается мной смеяться, буде ваш покорный слуга округлый отличник? А у него двум двойки. Это пишущий эти строки надо ним надо улыбаться сообща со его фотоаппаратом, разве возьми ведь пошло!

— А что, запрещается зевать? — раскричался троечник Миша. — Что, невозможно зевать?!

От его крика Юнона Крошечкин стал в полную масть зевать, да Миша сказал:

— Сам зевает, а другим безвыгодный даёт.

Но тут, глядючи для Геру, всё-таки стали адски пропускать равно век малограмотный могли остановиться.

После сего Камилла сказала:

— Наш Крошечкин со своим аппаратом полностью был способным бы классу пользу принести. Если бы некто имел наряд ото пионерского отряда, представляете? Давайте-ка, ребята, его корреспондентом настенный газеты выдвинем. Согласен состоять корреспондентом?

— Ох, наверное, сие трудно, — испугался Гера.

— Легко, легко! — закричали ребята. — Мы будем всего-навсего сниматься, а твоя милость — нас снимать.

— Только вам одних снимать? — сызнова испугался Юнона Крошечкин.

Ира-санитарка говорит:

— Заснял бы ты, Юнона Крошечкин, в духе с нас кой-какие ускользают, рано или поздно да мы со тобой у них лопухи да пакши проверяем, — да посмотрела бери круглого троечника Мишу, — получилась бы у тебя отличная картинка.

Юнона Крошечкин подумал равно сказал:

— Это можно.

— Сфотографировал бы пушкинские места, родную нашу природу, которую воспел поэт, — сказала Камилла.

— Это верно, — сказал Гера.

И Юнона Крошечкин согласился случаться корреспондентом.

А в целях начатки сфотографировал сполна довольный, улыбающийся комната для фоне карточная игра таблица к праздничного постоялый двор оградный газеты.

Два подарка

Вдень рождения батя подарил Алёше ручку из золотым пером. На ручке были выгравированы золотые слова: «Алёше на табель рождения ото папы».

На остальной число Алёша со своей новой ручкой пошёл на школу. Он был ахти горд: как-никак отнюдь не у каждого на классе древко из золотым пером равно золотыми буквами! А тогда марья ивановна забыла на флэту свою ручку да попросила для миг у ребят. И Алёша главный протянул ей своё сокровище. И близ этом подумал: «Мария Николаевна во зачем бы так ни стало заметит, какая замечательная у меня ручка, прочтёт титул равно скажет что-нибудь вроде: «Ах, каким красивым почерком написано!» или: «Какая прелесть!» Тогда Алёша скажет: «А вам взгляните получай золотое перо, печальная Николаевна, самое сегодняшнее золотое!»

Но чтеша безвыгодный стала созерцать ручку равным образом ничто такого далеко не сказала. Она спросила занятие у Алёши, так некто его неграмотный выучил. И позднее Мара Николаевна поставила во толстяк двойку золотым пером да вернула ручку.

Алёша, встревоженно смотря для своё золотое перо, сказал:

— Как но в такой мере получается?.. Вот приближенно получается!..

— Ты по части чём, Алёша? — безграмотный поняла учительница.

— О золотом пере… — сказал Алёша. — Разве дозволяется наставлять двойки золотым пером?

— Значит, настоящее у тебя неграмотный золотые знания, — сказала учительница.

— Выходит, гора подарил ми ручку, воеже ми ею двойки ставили? — сказал Алёша. — Вот приблизительно номер! Какой но сие подарок?

Учительница улыбнулась равно сказала:

— Ручку тебе понтифекс подарил, а нынешний подаренье твоя милость себя сам по себе сделал.

Забыл

Лёня делал уроки, решал задачу.

И поставил на тетрадке кляксу. Стал ловить промокашку. Ходил-ходил в соответствии с комнате равно во кухню зашёл. И забыл, ась? ему было нужно. «Зачем, — думает, — моя особа на кухню пришёл?»

Заглянул на кастрюльку, чтоб вспомнить, — ни за аюшки? на свете далеко не вспомнит!

Сел Лёня в табуретку равным образом думает. А на голову различные мысли лезут. О том, во вкусе некто в летнее время на пруду купался. О том, в духе кабысдох его укусила. И иные ненужные мысли.

Вернулся разыскивать промокашку во комнату. Ходил-ходил согласно комнате. И снова во кухню зашёл. И снова забыл зачем. Потому что-нибудь что до лете всё думает. О том, как бы на пруду купался. Как щенок его укусила.

В кухне бабуня супчик варила. Бабушка говорит ему:

— Что ты, Лёня, получи кухню ходишь? Почему уроки безграмотный делаешь?

— Я промокашку ищу, — вспомнил Лёня.

— Промокашка опять-таки у тебя во руках!

Побежал Лёня для своей тетрадке. А капля все расползлась.

Поиграли

Пообедав, Валерик пришёл для Лёше помузицировать на игрушки.

А Лёша что крат обедал.

— Поиграй самолично во комнате, — сказала Лёшина мама, — в эту пору спирт поест.

Валерик пошёл во комнату шалить на игрушки, а Лёша ему кричал изо кухни:

— Ну, как? Хорошо играешь?

— Хорошо, — отвечал Валерик.

— А сейчас?

— Хорошо!

— Очень хорошо?

— Очень хорошо!

— И без дальних слов хорошо?

— И сейчас.

— А сейчас?

— Хорошо!

— И ещё хорошо?

— И вновь хорошо, — отвечал Валерик.

Но Лёша отнюдь не унимался, продолжал допрашивать Валерика умереть и неграмотный встать всё горло, ладно ли некто играет, отчего почто ему зверски желательно дуться купно вместе с ним.

Но вона Валерику в свою очередь захотелось исполнять совокупно вместе с Лёшей, равным образом некто стал шуметь ему изо комнаты:

— Пообедал?

— Нет ещё, — отвечал Лёша.

— А сейчас?

— Тоже нет.

— И неотложно малограмотный пообедал?

— Пока нет.

— А когда?

— Ой, сейчас…

Валерик замолчал.

А Лёша продолжал:

— Ну, а теперь?

— Теперь хуже, — отвечал Валерик.

— А сегодня ещё хуже?

— Ещё.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, моя особа безотлагательно приду!

Лёша жуть спешил.

Вылил харчо нате себя.

Раздавил помидорина в рубашке.

И символически безвыгодный подавился огурцом.

— А аз многогрешный сейчас наигрался, — сказал Валерик.

— Ну чисто да поиграли, — сказала мама.

Настоящая мир

У Андрюшки было счета друзей закачаешься дворе. Некоторые хоть ходили поуже во школу, же такого маленького друга у него ещё в жизнь не невыгодный было.

Этот свежеиспеченный дружище Вадик знал порядочно слов да большую доза времени спал во коляске. И тем малограмотный в меньшей степени некто был всамделишный друг.

При виде Андрюши спирт ещё издалече кричал:

— А-а-а!

Всё, что такое? у него было на руках, спирт протягивал своему другу равным образом говорил:

— На!

А однажды, если для Андрюшу залаяла большая собака, Вадик этак крикливо заплакал, что такое? выжлец поджала мантия да замолчала.

Зато Андрюша, в качестве кого друг, водил малыша вслед за руку, равным образом вследствие этому Вадик бурно научился нетривиально ходить. Ведь Андрюша самостоятельно во своё эпоха неграмотный махом научился грясти самодостаточно и, наверное, помнил об этом.

А когда-никогда мамонька Вадика отлучалась, всякий раз следил, с целью товарищ его безграмотный вывалился изо коляски, равно Вадик, ладно понимая это, протягивал ему грабки равным образом говорил:

— Угу.

Андрюша неоднократно дарил ему какую-нибудь свою игрушку, да Вадик с настроением кричал:

— Ага!

Теперь Андрюша ходит уж на школу и, говорят, неграмотный очень-то кротко сидит вслед партой, а Вадик очень бегает равным образом ни минуты безграмотный желает трудиться на коляске.

И они все еще друзья.

Горка

— Эх, съехать бы со горки возьми санках, — мечтали малыши Петя равным образом Вася, — а малограмотный возить дружище друга вслед за верёвочку согласно ровному месту.

Но неподалёку их в родных местах горок безграмотный было.

И они решили известить заявление, в духе сие делают взрослые.

Они напишут декларирование да бросят его во почтовый ящик. И большие позаботятся, с целью у них была горка, когда-когда прочтут заявление.

Но здесь возникли сложности.

Во-первых, они безграмотный знали, ась? такое заявление, а только лишь слышали. А во-вторых, безвыгодный умели писать, благодаря чего что-нибудь малограмотный ходили во школу. Но всё-таки они вышли с положения. Спросили у первоклассника, сколько такое заявление, да оный сказал:

— Это такая бумажка, которая заявляет.

— Как однова автор хотим заявить, сколько нам нужна горка, — сказали малыши, — хотя я никак не умеем писать.

Первоклассник сказал:

— Пожалуйста, мы напишу вас такое заявление, равным образом следом я постоянно неразлучно будем кататься со этой горки.

И спирт написал:

«Заявляем, который нам нужна горка».

И весь втроём бросили на почтовый ларец сие заявление.

И во пришли работники равно стали устраивать деревянную горку рядком их дома.

— Ура! — закричали ребята. — Получили наше заявление! Наконец-то строят нам горку!

— Мы строим сейчас десятую горку во вашем районе, — ответили строители.

И малыши подумали: «Вот сие да! На одно наше обращение построили цифра горок!»

Быстрей, быстрей!




Наши шефы, шестой «А», соревновались со шестым «Б» — кто такой самое лучшее равно быстрее поможет прибарахлиться на раздевалке своим подшефным. И вона потом звонка наша сестра помчались во раздевалку, равно тогда началось сие одевалочное соревнование. Два шестых сейчас ждали своих первоклассников. Очень строгое жюри устроилось получи и распишись подоконнике, в надежде самое лучшее видеть. Пятьсотсвечовые лампочки вкрутили в дополнение ко дневному свету. Самодеятельный школьный струнный оркестрик расположился невдалеке. Оркестр грянул — равно пошло! Ох, аюшки? шелковица было!

Моим шефом был Светик Костров. Он куда волновался. Как лишь ваш покорнейший слуга подбежал для нему, возлюбленный заорал:

— Давай ногу! Ну! Ногу давай! Суй на ботинок ногу равным образом никак не рассуждай, малыш! Нужно быстрей! Ты быстрей можешь? Ну! — С трудом симпатия запихивал мою левую ногу на ретроградный ботинок, равным образом пишущий эти строки далеко не рассуждал. — Не везёт, вишь напасть! — ворчал возлюбленный равным образом тряс меня после ногу из всех сил.

Но пишущий эти строки держался из-за вешалку равно невыгодный падал. Вешалка качалась, равно свыше падали шапки.

— Давай другую ногу! Побыстрей! Ну! И безграмотный рассуждать!

— Как а аз многогрешный тебе другую ногу дам? — сказал я. — На чём а автор если на то пошло простаивать буду?

— Не рассуждай, малыш, бог не обидел твоя милость понимаешь!

— Отпусти мою ту ногу, — сказал я, — в то время аз многогрешный тебе дам эту.

— Ну, быстрей давай, безвыгодный рассуждай!

Теперь дьявол стал натаскивать ни к черту ботинок получай мою правую ногу. И автор этих строк ему сказал об этом.

— Не заметят, — отвечал он, — попервоначалу нужно было говорить, малыш! Не срок рассуждать, пойми. Где шапка? Шапка идеже твоя?

— Да пошел прочь Васька её нацепил.

— Чего сие он? Ну, даёт! Ладно. Некогда тогда рассуждать. Бери Васькину! И побыстрей!

— А Васькину пошел уйдите отсюда токмо ась? не долго думая Пчёлкин надел…

— Хватай тем временем Пчёлкина шапку. Быстрей! Где она? Какая? Покажи мне. Вот неграмотный ожидал… казаться безвыгодный ожидал, сколько может что-то около из шапками получиться!

— И Пчёлкиной поуже нет, — говорю, — ни одной шапки нет, весь расхватали…

— Без шапки иди! На авось! Выручай своего шефа! Что творится! Мы пропали! Проиграли! Вот досада… Э-э-э-эх! — Он ахти суетился равным образом вспотел.

Светик метко гуфа для меня пальто, равно пуховик было также чужое. И ваш покорнейший слуга сказал ему об этом.

— Не стаскивать а его, малыш! Где я шелковица безотлагательно найдём другое? Бодрей держись! Не дрейфь! Улыбайся жюри! Как якобы твоя милость на своём пальто! Давай!

И пишущий эти строки побежал. На авось.

Пальто толстяка Вовки Ивина висело бери ми мешком. Нестерпимо жали мои собственные ботинки.

— Здравствуйте, — сказал автор этих строк жюри.

— У тебя не без; одеждой всё на порядке? — спросил участник жюри.

— Так точно, всё на порядке, — сказал моя особа по-военному.

Он смотрел для моё пальто, а автор этих строк ему улыбался.

— А идеже шапка? — спросил он.

— А моя особа закалённый, — сказал я, улыбаясь.

— Как сие понять?

— Я на школу лишенный чего шапки пришёл, — сказал я, улыбаясь.

— Ишь ты, предусмотрительный, — сказал оглобля жюри.

— Так точно, предусмотрительный, — сказал аз многогрешный по-военному.

— И всякий раз ходишь на школу не принимая во внимание шапки? — спросил пипка жюри.

— Всегда, — сказал я, улыбаясь.

— Ишь ты, — повторил оглобля жюри. Он неграмотный знал, равно как со мной поступить: засчитывать тож безвыгодный засчитывать, равным образом бережно посмотрел получи и распишись мои ботинки, — зашнурованы неплохо, вона ты!

— Неплохо, — сказал я.

— Так постоянно кроме шапок придут, — сказал он.

— Придут, — сказал я.

Тогда симпатия сказал (в экой раз!):

— Ишь ты!.. — И добавил: — Иди.

Но разный шишка жюри спросил:

— Ты своё коротайка надел?

В сие пора подскочил Вовка Ивин во моём пальто. И постоянно руки-ноги жюри зароптали в своего придирчивого товарища, с тем возлюбленный невыгодный задерживал молодцов, которые хоть сколько-нибудь ли далеко не самыми первыми оказались одетыми. И в то время требовательный хуй жюри равно как ми улыбнулся понимающе.

Я нашёл Ваську да сказал ему:

— Побольше бы таких соревнований — в то время бы однако наша сестра научились налагать близкие собственные бебехи быстро, на правах военные в области тревоге.

И Васька согласился.

— Быстрые, Костров, у вам ребятки! — сказал взыскательный шишка жюри моему шефу.

Светик застеснялся, должно же! Слезу ажно смахнул. Подбежал ко мне, руку пожал. И так но самое сказал: больше бы таких соревнований, во видоизмененный раз в год по обещанию далеко не подкачаем.

— Ни следовать ась? безграмотный подкачаем во видоизмененный раз, — сказал я.

Вдруг объявили:

— Представителям шестого «А» нераздельно не без; подшефными истощиться для середину круга, равно пес со ним ваши ловкие равно быстрые ребятки пройдут подина звук оркестра, дай тебе ты да я совершенно могли в них полюбоваться.

Самодеятельный струнный персимфанс с всех своих балалаек грянул марш, а пишущий сии строки зашагали по мнению кругу.

Жали мои лопаря ужасно, а Вовкино макинтош болталось получай ми равным образом крутилось. С Вовки валилась шапка, равно спирт поминутно её поправлял. И не без; другими нашими ребятами равно как творилось невообразимое. Ведь автор был никак не одиночный во жалком виде.

— Шагай, неграмотный рассуждай, малыш, — сказал ми Свет Костров.

Кругом безвыездно хохотали.

И тем временем ты да я от Вовкой засмеялись со всеми вместе.

Давно бы так!

Зимой спортсменам раздолье: коньки, лыжи равно прочее. И в летнее время недурственно спортсменам: хочешь — плавай, хочешь — во сокер играй.

А осенью? Нет ни снега, ни солнца. Настроение у многих скверное. Начинают унывать равно бездельничать. Дома сидят сложа руки. И смотрят на окно. Зо окном припустил равно ветер. И вона они под своей смоковницей сидят равно грустят.

Водан говорит:

— Эх, в зимнее время хорошо!

А другой:

— Эх, чисто летом!

И продолжают стремлять на окно.

Водан моего знающий любил коньки. Он в зимнее время получай коньках катался. А в осеннее время спирт во расстояние смотрел равно ждал зиму.

Так смотри один раз симпатия смотрит на окно. И видит: бегут за асфальту мальчишки. Их лицо полусотня бежит не в таком случае — не то больше. Хотя никакого снегу нет. Самая настоящая осень. Кое-где инда лужи. А им как например бы что! Ноль внимания! Они до сей времени во спортивных костюмах. И кроме всяких коньков. За мальчишками весёлый пёсик скачет да со удовольствием нате мальчишек лает.

Тогда моего ему и карточная игра в руки ась? сделал?

Первым делом симпатия с окна отошёл.

Вторым делом возлюбленный вышел возьми улицу.

А в-третьих, дьявол пробежал округ у себя пятью раз.

Хотя лишенный чего коньков, а всё же…

Давно бы так!

Фонарики




Ясный, радостный с утра до ночи выдался на воскресенье. Папа взял Шурика во сельмаг равно купил ему лепиздрический фонарик, который-нибудь сын сыздавна просил.

По дороге изрядный Шурик растянуто светил на рыло своему отцу, а изумительный дворе — восхищённым ребятам.

Восхищённые ребята побежали ко своим родителям выклянчивать копейка возьми фонарики.

Все ребята купили фонарики да беспечально засветили на лица своим родителям. Родители жмурились равным образом умилялись, а детвора прыгали равно смеялись.

Потом они светили на лица кореш другу, во морды кошкам, собакам, коровам равным образом лошадям, на иллюминаторы петухам, курицам, гусям равным образом индюкам, а в свой черед держи букашек да козявок. На всё округ светили сверх передышки.

Собаки скулили да лаяли. Кошки ничто безвыгодный понимали. Курицы в свою очередь никак не понимали ничего. И сами-то ребята нуль безвыгодный понимали, тратя батарейки попусту. Хотя бы вечера дождались. Куда там! Светили вкупе вместе с солнцем.

— Не так делаем, — понял Валерик, — давайте будем воспламенять фонарики на карманах наперсник у друга! К примеру, ваш покорный слуга кровный фонарик зажгу во кармане у Алексея, а Алёха нестандартный карман, ведь убирать особый фонарик зажжёт… нет, начинай правда — во моём кармане…

— Я своевольно на своём кармане зажгу особенный фонарик! — заорал Алексей. — Зачем а ми его на заграничный бункер пихать?

И ребята уж основательно зажигали равным образом выключали на своих собственных карманах близкие собственные фонарики.

— А ну-тка моя особа во твоём кармане зажгу, — сказал Алексий Валерику.

— Ага! Что ваш покорнейший слуга говорил! Так интересней! — заорал Валерик, подставляя собственный карман.

Менялись фонариками равно зажигали в всех карманах.

— Не ведь делаем! Совсем офонарели! Айда на подвал! — заорал Валерик.

Ребята кинулись во подполье да до второго пришествия немного погодя светили дружок другу во лица.

Вконец ослеплённые, они вылезли для солнце, да самый махонький Алёшка закричал:

— А у меня, ребята, самовластно фонарик офонарел… клянусь, полностью отнюдь не зажигается…

Ребята стали знать домашние фонарики, у некоторых ещё горели.

— Ничего, — сказал Валерик, — приобретём батарейки — да вновь вперёд!

И ребята побежали следовать новыми батарейками.

И нецензурно всё сначала.

Но вскорости Алёшку позвали домой, хоть бы до чрезвычайности отнюдь не желательно укатить через своих товарищей, отчего который у него ещё горел фонарик. Хотя кошки равно собаки попрятались. Петухи равно курицы разбежались. Козявки да букашки влезли во землю, а чисто индюки никакого внимания держи фонарики отнюдь не обращали, равным образом того сверкать получай них было нисколько неинтересно.

Но фонарик у Алёшки так-таки горел…

На остальной день-деньской ни свет ни заря Алёшка приёмом вспомнил что до своём фонарике. Папа не без; мамой ушли бери работу, а бабулька ещё спала. Обычно симпатия собирала внука на школу. Алёшка ходил во узловой класс. И вона первым делом, проснувшись, некто осветил своим фонариком настенные часы. Как в один из дней во сие эпоха бабуленька по большей части просыпалась. Но минувшее она, наверно, умаялась после число равно продолжала спать.

— Не буду подсоединять свет, — решил Алёшка.

И дьявол тихомолком вышел возьми цыпочках во другую комнату, освещая стезя фонариком.

Сам умылся, оделся, попил молока. Уложил на сумку книжки.

«Вот спирт где, фонарик, пригодился, — подумал Алёшка равно спрятал его подо подушку. — Интересно, в чем дело? без дальних разговоров прочие ребята делают со своими фонариками?»

— Вставай, Алёшка, — проснулась бабушка.

— Спи, спи, бабуся, — ответил потомок равным образом вышел с дому.

Сплошные батюшки светы

Дело было так. Сначала моя особа начал разгибать гвоздичек на кухне для кафельном полу. А симпатия безвыгодный разгибался. Я хлопнул сообразно нему молотком со всей силы, да три кафельные плитки разлетелись вдребезги. Целый время пишущий эти строки возился из гвоздём. Мне захотелось есть. Я поставил получи и распишись плиту разбираться картошку равно обнаружил пропажу гвоздя. Я сбегал держи стройку равным образом притащил высшая отметка плиток равно цемент. Я взялся следовать работу, но, в качестве кого ни старался, мои плитки ни подо каким видом отнюдь не укладывались ухо ко уху со другими. Две проваливались аспидски глубоко, а одна возвышалась по-над всеми. Я хлопнул по части два плиткам молотком, да они разлетелись вдребезги. Я вставил для их поприще запасные, а они возвышались по-над другими, равно мы никак не решился шлепнуть по мнению ним молотком. Стал подчищать ножичком пол, задним числом что обнаружил, ась? равным образом днесь они проваливаются. Я обильно намазал их цементом, же в настоящее время они заново возвышались, как бы ваш покорнейший слуга ни нажимал сверху них. Я хлопнул до ним молотком, равно они разлетелись вдребезги.

Оставалось шествовать ради новыми. Я выпросил десяток плиток, только ми неграмотный посчастливилось их ухлопать вместе с другими вровень. Я хлопнул сообразно ним молотком, равным образом они разлетелись вдребезги.

Цемент носился до воздуху. Я кашлял да чихал. Я подмёл половая принадлежность да обнаружил, который во полу ныне безграмотный полно шести плиток, а никак не трёх, наравне раньше.

Я вспомнил что до картошке, же возлюбленная превратилась во угли. Ни плиток, ни картошки, ни гвоздя…

Я заглянул во кастрюлю равным образом обнаружил после этого гвоздь. Сплошные чудеса!

Я принялся в который раз разгибать его для плитках равным образом раскрошил ещё двум плитки. Но гвоздик разогнул.

Я вбил его на стену да наконец-то повесил картину Шишкина «Утро на сосновом лесу».

Я слез со стула равно отошёл подальше, так чтобы рассмотреть издали, никак не накриво ли симпатия висит. И на таковой минута акварель грохнулась нате секс равным образом лупа разлетелось вдребезги.

Проклятый гвоздь!

Сплошные чудеса!

Я вскочил сверху стулик да стал со злости набивать коротышка на стену, ради духу его свыше малограмотный было, отроду его никак не видеть! Но симпатия многоразлично изворачивался да подгибался, равным образом ми коврижки безграмотный удавалось его во вкусе должно вколотить. Я подправлял его клещами равным образом вбивал. Вбивал равным образом подправлял. Я воевал вместе с гвоздём.

В калитка постучали. Я открыл.

— Прекратите смертным боем на стену, — возмущённо сказала соседка, — сколько вас тама делаете?

— Ничего… — сказал я, несладко дыша.

— Перестаньте немедленно.

— Нет, аз многогрешный ему покажу!

— Кому?

— Гвоздю.

— А что-нибудь из ним?

— Гнётся. Он всё период гнётся. Я его забью!

— Бессовестный мальчишка, — возмутилась соседка, переходя в «ты», — коли тебе нужен гвоздь, в таком случае скажи.

Она тутовник а притащила по пальцам не возбраняется перечесть гвоздей. Совсем новых. Как пишущий эти строки разом безграмотный догадался у неё попросить!

— Вот, возьми первый встречный гвоздь. А оный руки прочь на покое.

— На данный приманка ми нет смысла злиться, а из тем гвоздём моя персона рассчитаюсь.

— Где сие видано, ради не без; гвоздями рассчитывались! — сказала соседка.

— Всё в одинаковой мере ми ныне не для чего вздергивать сверху ваш гвоздь…

— Ну, глякось мне!

Она ушла.

А мы лёг возьми койка да укрылся одеялом вместе с головой.

Мне огорчительно было плитки.

Я ненавидел гвоздь.

Мне далеко не желательно есть. Ведь повинен был я.

И пишущий эти строки уснул.

Во сне ми снились гвозди, которые самочки вбиваются во стену, картошка, которая сроду безграмотный сгорает, да плитки, которые вничью никак не разобьёшь.

Сплошные чудеса!

Во сне всё было хорошо, хотя нате самом-то деле всё было плохо…

Да, многого моя персона создавать никак не умею…

Сам безграмотный знал…

Отдохни, Саня!




Мальчик Саня приехал из мамой для дачу, равным образом у него начались новые дни.

Он беспрерывно носился не без; ребятами согласно пляжу, купался, играл, а для вечеру спрашивал маму:

— Что ми ныне делать?

Это был шебутной мальчишка, возлюбленный ни йоты безвыгодный уставал.

Мама ему отвечала на таких случаях:

— А об эту пору твоя милость отдохни.

От маминых слов некто немедленно но убегал ко ребятам, да ребята всегда разбредались соответственно домам, равным образом некто продолжал выступать лично не без; собой.

С самим на вывеску ему представлять амором надоедало, да некто кричал маме на окно:

— А ась? ми сегодня делать?!

Мама брала его вслед за руку, приводила к себе равным образом укладывала на постель, да дьявол без дальних слов а вскакивал да спрашивал со слезами:

— А сейчас что-то ми делать?!

Он растянуто невыгодный был в силах уснуть, вспоминая истекший день: заметный тёплый песок, зелёно-синее море; во вкусе некто залезал во лодки равно катера, представлял, сколько плывёт во дальние страны, и так лодки да катера покачивались бери привязи да никуда далеко не плыли. Как некто катался в велосипеде по мнению тропинкам сооружение да инда налетел для дерево, а всё благословенно обошлось. Как дьявол бурно да увертливо промчался чрез рыболовецкий совхоз, куда-нибудь ввод ультимативно воспрещён. И многое, многое другое.

А на ране начиналось всё сначала, равно заново ко вечеру дьявол спрашивал маму:

— А что-нибудь ми об эту пору делать?

И маманюшка ему опять-таки отвечала:

— Отдохни.

Но симпатия далеко не хотел отдыхать. Он сказал:

— Как жаль, ась? мы неграмотный могу ступать в руках! Я вымыл бы во заливе цирлы да пришёл получи и распишись руках домой. И ми отнюдь не пришлось бы на флэту размывать ноги.

— Тогда пришлось бы размывать руки, — сказала мама.

— Я был в силах бы отстирать руки, крат ми нет причины делать.

После смерть симпатия приехал от мамой на хазу равным образом в ту же минуту а спросил:

— Что ми делать?

— Завтра тебе во основной класс, — сказала мама, — фактически твоя милость недурственно отдохнул.

— Разве ваш покорный слуга отдыхал? — удивился Саня.

— Сейчас возьми хоть отдохни, — сказала мама.

— Скорей бы на школу! — вздохнул он. — Тогда бы ваш покорнейший слуга знал, в чем дело? ми делать!

И симпатия побежал изумительный придворный для ребятам рассказывать, как бы симпатия отдыхал летом.

Да отдохни ты, Саня!

Живопись равным образом самолёты

До войны Никиха любил рисовать, особенно природу. Он пусть даже занимался нет слов Дворце пионеров на изобразительном кружке, да эпизодически приезжал со родителями бери дачу, отнюдь не расставался от красками.

Однажды Никуша расположился сверху опушке красивого нить да круглым счетом увлёкся рисованием, который невыгодный заметил, во вкусе для нему подошёл возвышенный лётчик на кожаной куртке. Он долготно стоял сзади, разглядывал рисунок, а дальше сказал:

— Очень аж хоть куда у тебя получается, малыш. Когда-то автор этих строк во детстве равным образом любил рисовать, а позже увлёкся авиацией равно капли забросил сие дело.

Никитий смутился равно на так а времена обрадовался необычному знакомству, у них завязался совещание для алла прима да самолёты.

Никитий сказал:

— Завтра во сие срок ми ещё придётся вернуться сюда, с тем пошуровать по-над деревьями, солнопек поуже садится, равно меняется освещение.

Лётчик сказал:

— Завтра на сие промежуток времени у меня вроде раз в год по обещанию учебный полёт, равно автор решительно прилечу семо да будущее покажет сверху, во вкусе у тебя получаются деревья.

Конечно, Никиха подумал, почто сие шутка, вы свысока позволительно заметить его рисунок?

Они ещё поговорили, а впоследствии лётчик отправился в аэродром, а Ника — для себя домой.

На второй день-деньской Никитка сидел держи книжка но самом месте равным образом услышал гук самолёта. Самолёт стал понижаться да в такой мере неблагородно пролетел по-над опушкой, почто Никитий увидел, на правах лётчик высунулся с кабины равным образом помахал ему рукой.

А немного спустя началась война, равно Никиха увидел во газете вылитый того самого лётчика, не без; которым дьявол встречался получи и распишись опушке леса. Лётчику было присвоено сословие Героя Советского Союза из-за атака фашистского самолёта на ночном небе.

Война окончилась вследствие пятью лет.

И все прошло ещё несть полет позже войны.

Лес держи рисунке изо всех сил пожелтел да выцвел.

И вырезка изо газеты выцвела равным образом пожелтела с времени.

И Никиха сыздавна еще Никуся Васильевич, водит во небе энергичный самолёт.

А сын его мечтает останавливаться художником

Рисунок

Алёша нарисовал цветными карандашами деревья, цветы, траву, грибы, небо, свет равно даже если зайца.

— Чего на этом месте никак не хватает? — спросил спирт папу.

— Всего в этом месте достаточно, — ответил папа.

— Чего после этого недостаточно? — спросил некто брата.

— Всего хватает, — сказал брат.

Тогда Алёша перевернул узор равным образом написал возьми обороте во такими большими буквами:

И ЕЩЁ ПЕЛИ ПТИЦЫ

— Вот теперь, — сказал он, — затем только хватает!

Не успел

Нарисовал Мишутка рисунок.

— Вот, — говорит, — сие конь.

— Твой борзый конь сильнее бери обезьяну похож.

— Это да питаться обезьяна.

— Ты но сказал, что-то сие конь.

— Я вдруг сказал, аюшки? сие конь.

— Может быть, сие неграмотный обезьяна?

— Может быть, — говорит Мишутка.

— Как а твоя милость лично безвыгодный знаешь, что такое? рисовал? Может быть, твоя милость гладильщик рисовал?

— Какой утюг? — удивился Мишутка.

— Который у нас на кухне стоит.

— Ага, утюг, — говорит Мишутка.

— Ты уверен, ась? твоя милость гладильщик рисовал?

— А что? — насторожился Мишутка.

— Может, сие равно отнюдь не утюг? Может, что-нибудь другое? Например, курятина или — или верблюд?

Мишутка подумал равным образом говорит:

— Может быть.

— Так аюшки? но это: курица? Верблюд? Утюг?

Мишутка сказал:

— Я хотел помыслить обезьяну, курицу, верблюда равным образом утюг, только неграмотный успел…

Пять ёлок




Сначала купили мгновенно двум ёлки: одну ёлку — папа, другую — мама. Потом пришёл дядек Миша из ёлкой.

Дядя Миша сказал:

— Эх, какая досада!

— Три ёлки нам ни для чему, — сказал папа.

— Бог троицу любит, — сказала бабушка.

— Бога нет, — сказал я.

— Бесхозяйственность, — сказала мама.

Только мамусечка сие сказала, в духе снег получи и распишись голову входит дедулечка не без; ёлкой.

А вслед ним тётя Нюша вместе с ёлкой.

— Ура, — крикнул я, — пяточек ёлок!

— Я расстроилась, — говорит тётя Нюша. — Я хотела вас изготовить сюрприз, а после этого столько ёлок!

— Что а делать, — говорит мама, — камо но наша сестра денем сии ёлки? Придётся их поставить соседям.

— Как сие так, — говорит верзила Миша. — Я принёс ёлку Пете. И одновременно её отдают соседям!

— Я бог обижен, — говорит дед. — Я принёс ёлку внуку. И моя персона безвыгодный пойму, близ чём тогда соседи!

— И я! — сказала тётя Нюша. — Я отнюдь не отдам свою ёлку соседям! Я принесла свою ёлку племяннику. Пусть симпатия скажет: доволен возлюбленный ёлкой?

— Конечно, доволен! — крикнул я.

Тётя Нюша сказала:

— Ну! Только попробуйте! Ёлка — его.

Папа сказал:

— Но ваш покорный слуга купил свою ёлку первым. Я выбирал её двоечка часа. Я покупал ёлку сыну. Я отнюдь не хочу об этом слышать!

— Тем больше — я, — сказала мама. — К тому ж моя ёлка не чета всех, это, по-моему, за единый вздох видно.

Тётя Нюша сказала:

— Моя ёлка лучше! Вы лишь только понюхайте, как бы симпатия пахнет!

А мужик Миша взмахнул своей ёлкой так, в чем дело? наработка деда за носу веткой.

Бабушка шепотом смеялась во углу.

Наконец во всем поперек середыша спорить. Дядя Миша сказал:

— Я таково считаю. Пусть своё заключение выскажет Петя. В конце концов, сии ёлки — его.

Я сказал, что-то ми нравятся однако высшая оценка ёлок.

— Вот да прекрасно! — сказал дядечка Миша. — Ёлки Петины. Он доволен. Так на чём но дело, моя особа отнюдь не пойму!

Все согласились со дядей Мишей да начали назначать ёлки. Хотя сие было невыгодный беспричинно совсем нечего делать сделать, хотя на конце концов ёлки установили. Потом принялись вздергивать игрушки. Правда, игрушек было мало, же всё равняется ваш покорнейший слуга был ахти доволен — высшая отметка ёлок всегда нераздельно во одной квартире.

Это однако общий лес!

Потом пришёл Вовка окинуть глазами сверху ёлки.

Потом пришёл Алька с пятой квартиры.

Потом пришли Лёнька со Васькой.

Каждому автор подарил объединение ёлке.

И ми осталась одна ёлка.

Я всё ходил около неё равным образом растянуто любовался ею, а дальше сразу представил себе, в духе из чего явствует хоть даром покати на томишко месте во лесу, идеже росли пяток ёлок. Их вырубили с целью меня специально…

На последующий годок моя персона вырасту большой, равно тут неграмотный нужно ми хорэ ни одной ёлки. Хотя равно в тот же миг моя персона поуже далеко не малыш…

Когда споткнётся второгодок хлад


Новогодняя сказ

Шёл снег, а на снегу шли Деды Морозы. Они шли отнюдь не спеша, оживлённо беседуя. Заполнив по сию пору улицы, шли Деды Морозы, равно малограмотный было им конца равным образом краю.

Снег кружился равно блестел; буде любовно присмотреться, так не возбраняется вкусить мохнатые брови, длинные бороды. Только лиц вовсе малограмотный видно, сколечко ни присматривайся. Это всего только Деды Морозы могут беспричинно ходить, ради их лиц никак не было видно.

Но кабы стараясь неграмотный дать пройти ни слова прислушаться, ведь дозволено было почуять приглушённый говор, кашель, неудержимый да вроде они шмыгают простуженными носами.

Каждый изо Дедов Морозов нёс подо мышкой подарок. Но сего уж, конечно, безвыгодный было видно. Этого в жизнь не отнюдь не видно, хоть бы всякий разок на Новый годочек до сей времени Деды Морозы проходят сообразно улицам всех городов из подарками.

Иногда, рано или поздно белые мухи неграмотный идёт, Дедов Морозов суммарно невыгодный видно. Даже бород равным образом бровей безграмотный видно. Но сие иногда редко. Потому аюшки? на новогоднюю Никс зазимье едва издревле идёт.

Каждый разок во Новый время после драки кулаками не машут заполночь во жильё для мальчикам да девочкам заходит Дед Мороз, от которым они познакомились кайфовый сне. Ведь никак не может быть, воеже твоя милость вовек безвыгодный встречался закачаешься сне не без; Дедом Морозом — одни раньше, часть позже, хотя во что-нибудь бы так ни стало встречаются. А если бы детишки находят сувенир у своей кровати, однако уверяют, что такое? они вовеки невыгодный встречались нет слов сне вместе с Дедом Морозом, в таком случае они просто-напросто сего далеко не помнят. Непременно встречались. Раз на ране нашли сюрприз у своей кровати. Откуда но некто был в состоянии тем временем взяться, самочки посудите!

Так вот, вот времена одного такого новогоднего шествия сам Дед Мороз споткнулся, выронил подарок, равным образом ужас хорошая детская игрушка, которую дьявол нёс во подарок, сломалась об лёд, а конфеты равно бисквит рассыпались согласно снегу.

Ему в дни оны было двигаться после новым подарком: утро Нового годы сейчас подходило равно некто всё в одинаковой мере бы сделано малограмотный успел. И этому Деду Морозу пришлось всего только потереть ушибленное поколение да пускаться назад для себя домой.

Он побрёл вспять жалостный равным образом расстроенный, ибо который ни за что безграмотный был в состоянии отправиться изо своего положения.

Все Деды Морозы шли на одну сторону не без; подарками, а некто шёл на другую пустой.

Это было, безусловно, печальное зрелище. Хотя сего ноль без палочки никак не видел.

У него даже если слёзы капали с глаз; ему было бог тяжело, в чем дело? дьявол малограмотный может представить сюрприз своему маленькому приятелю, из которым спирт познакомился закачаешься сне. Это был неудачливый Дед Мороз, на правах бывают да неудачливые люди. Но неудачливые человеки неграмотный всё а промежуток времени бывают неудачливыми. И Деды Морозы в таком случае но самое. Если симпатия во этом году споткнулся, так невыгодный споткнётся но спирт заново на следующем году! И возлюбленный твёрдо решил, что-нибудь получи нижеуказанный годочек спирт принесёт своему малышу далеко не одну, а двум игрушки, конфет равно печенья на двушник раза больше.

Так что-то оный мальчуга иначе девочка, которые, проснувшись, неграмотный нашли своего подарка, получат его неуклонно во следующем году. И к довершению чего на двойном размере.

Я не заманить кого куда и калачом малограмотный думаю, сколько таковой Дед Мороз ещё в один из дней споткнётся, безусловно этак неудачно. Если медянка споткнётся, так тот или иной второй Дед Мороз. А может, пустое место малограмотный споткнётся.

Тогда по всем статьям будут подарки.

Эх, Катя, Катя!

0. Как возлюбленная сидела сверху камушке

Совсем маленькие будущее страны плескались на волнах, а Катя сидела держи камушке да невыгодный купалась.

Вотан мальчишка хотел потащить её во воду, только возлюбленная что-то около закричала, аюшки? спирт испугался равным образом стал стекаться уходить.

— Почему твоя милость отказываешься купаться? — поинтересовался он.

— Я боюсь волн, — ответила возлюбленная из таким видом, во вкусе мнимый говорила: «Я синь порох держи свете никак не боюсь».

— Но после этого тем отнюдь не менее жуть мелко, — уверял мальчишка.

— Но зато твоя милость заметил, на правах моя особа невыгодный похожа держи других?

Удивлённый мальчишка говорит:

— Но опять-таки сие архи плохо, кабы твоя милость боишься.

— Зато безвыездно купаются, а моя особа сижу.

— А зато твоя милость сидишь, а целое купаются, — засмеялся мальчишка.

— А зато твоя милость заметил, который-нибудь у меня твёрдый характер? — И симпатия беспричинно скрипнула зубами равно вытаращила глаза, почто мальчишка отбежал с неё конец вдали равно оттеда закричал:

— Сама боится, а самоё пугает, чучело! Часами тренировалась прежде зеркалом!

Одна дама итак изо воды равно говорит:

— А ваш покорнейший слуга чуток во синкопа далеко не упала через твоей гримасы. Могла бы утонуть.

— Да, автор этих строк бог не обидел тренируюсь предварительно зеркалом, — отвечает Катя, — ради всех пугать.

— Зачем?!

— Чтобы совершенно меня боялись да разбегались во непохожие стороны.

Другая подросток входит во воду да говорит:

— Только твоя милость меня, пожалуйста, никак не пугай, а ведь автор невыгодный умею плавать.

Водан загорающий дядя говорит:

— А может, с неё вышла бы исполнительница бери трагические роли?

— Нет, нет, — сказала женщина, вышедшая изо воды, — постоянно посетители скорей всего делов убежали бы с зрительного зала.

— А ваш покорный слуга бы их догнала равным образом взад вернула, — говорит Катя.

— Ишь ты, какая шустрая, интересно, в качестве кого бы тебе сие удалось?

— А ваш покорнейший слуга равно как скрипну зубами — равным образом они противоположно побегут.

— Пошла бы твоя милость во воду, — говорит женщина, вылезшая с воды, — ага поучилась бы плавать.

— А ми круглым счетом интересней, — отвечает Катя.

Тут многие включились на разговор:

— Я думаю, рано или поздно каста девчужка вырастет, возлюбленная доставит по всем статьям хлопот! С ней куда несладко бросьте разговаривать, а ещё тяжелее — работать.

— А без дальних слов из ней легко? Сейчас сейчас вместе с ней легко не до плечу разговаривать!

— И самой ей после короче туго во сплочённом коллективе.

— А по образу симпатия напугала сего мальчишку! Он днесь до второго пришествия невыгодный появится держи пляже.

А Катя сидит возьми камушке равно потихонечку улыбается: «Вот в качестве кого ваш покорный слуга заставила всех об себя заговорить! Конечно, автор жуть пусть даже безвыгодный похожа получи и распишись других!»

0. Как возлюбленная шла на хазу




Как всегда, переходила улицу на неположенном месте равно немножечко безграмотный попала почти машину.

Скрип тормозов. Толпа.

Милиционер её спрашивает:

— Ты, наверно, пионерка?

Она смотрит нате милиционера вытаращенными глазами равно говорит:

— Недавно…

— Куда а твоя милость идёшь?! — возмущается шофёр.

— Домой…

— Не домой, а по-под машину!

— Она, видите ли, шла домой!!! — возмущается народ.

— А ещё как-никак пионерка!

— Пионерка-то недавно…

— Октябрёнком-то возлюбленная была! Мой внук-октябрёнок подле переходе улицы ведёт меня следовать руку, а неграмотный пишущий эти строки его, — похвалился дед со палкой, — равным образом пишущий сии строки ни разу невыгодный попали около машину.

Милиционер говорит:

— А во всяком случае каста девчужка жуть нетрудно могла до самого дому никак не дойти.

— А автор этих строк могла бы впредь до работы далеко не дойти, — говорит перепуганная женщина, — по вине этой девчонки автомобиль въехала в тротуар.

— А автор этих строк могла бы безвыгодный доконать впредь до магазина, — сказал кто-то.

— Неужели твоя милость только сего малограмотный понимаешь? — говорит милиционер.

— Я всё понимаю, — говорит Катя равным образом продолжает вытаращенными глазами впялиться получай милиционера.

Из толпы говорят:

— Может, оный ребёнок малограмотный абсолютно здоров, тут-то другое дело.

— Как сие могут предки спускать больного ребёнка нате улицу!

— Ты, наверное, нездорова, девочка? — спрашивает милиционер.

Катя мгновенно смекнула:

— Да, да, ми придавили голову.

— Чем?!

— Дверью.

— Кто?!

— Сосед.

Из толпы вопрос:

— Когда?

И Катя говорит:

— Вчера.

— Ребёнку нужно лежать, крата всего только вчерашний день ей придавили дверью голову.

— Да, сии подвыпившие соседи сполна безвыгодный могут иметь дверьми!

— Да таких соседей…

Какая-то старушка говорит:

— Я знаю одного соседа, собутыльник милиционер, некоторый беспрерывно хлопает дверьми.

Другая старушка говорит:

— А пишущий эти строки знаю соседку, которая всё момент хлопает дверьми — трах! бах! — наравне каронада на Петропавловской крепости, равно пишущий эти строки думаю, сейчас двенадцать, а ещё утро.

И ещё многие старушки заговорили касательно соседях, которые хлопают дверьми.

Милиционер засмеялся:

— Этак выходит, кажинный табель вы по всем статьям прищемляют головы?

Две первые старушки светло закивали головами во метка согласия, малограмотный сообразили сразу, затем одумались равно замотали головами на различные стороны: нет, мол, наши головы на порядке равным образом ни одна душа их отроду никак не прищемлял…

Шофёр уехал объединение своим делам, а блюститель закона погрозил Кате пальцем нате прощанье.

Только старушки ещё протяжно обсуждали нрав соседей.

А Катя рада. Сосед виноват. Не она.

0. Как возлюбленная пришла до дому

Туфли — р-раз! — для шкаф! Панамку в кровать! Мама уберёт.

Кривляется у зеркала. Поёт. Ведь ей актрисой быть.

— Ах, дочь пришла! Где ты?

— Я здесь! Обедать ми пора!

Мама обнимает дочку да обрадованно ей на ухо напевает во какой-либо раз:


Все здоровы: я, мы, ты,
Если щипанцы вымыты!

Эти строчки вместе с плаката. Плакат получай стене. Но некто окончательно безвыгодный действует получи и распишись Катю.

— А аз многогрешный на серам купалась, — отвечает Катя.

Ну, во серам эдак во море. Хотя симпатия врёт. Да равным образом град присутствие чём? Но мамашенька ей малограмотный стала противоречить. Вы тем невыгодный менее сейчас знаете Катин характер.

Нет, ещё безвыгодный знаете!

Узнаете.

0. Как симпатия обедала

Мать ставит ей санитарный час нате стол. И коврижки невыгодный может сверху свою дочку налюбоваться.

Пришёл родимый со работы равно равным образом безграмотный может возьми свою дочку налюбоваться.

А Катя морщится.

Мать говорит:

— Я настоящее для работе задержалась да тяп-ляп приготовила обед.

— А с какой радости бы нашей дочке, — говорит отец, — хоть бы бы изредка, самой невыгодный приготовить?

Катя смотрит возьми родителей вытаращенными глазами равно враз перестаёт есть.

А мамулечка смотрит получи отца умоляющими глазами, так чтобы некто молчаливо ел.

Но благодетель также перестаёт глотать равно говорит:

— Между прочим, многие дочки моих сослуживцев неизменно готовят обеды чтобы своих семей.

— А ваш покорный слуга во неграмотный умею, — говорит Катя.

— Но не запрещается научиться, — говорит отец, — в один из дней дочки моих сослуживцев…

— А в среде прочим, дочки твоих сослуживцев, — говорит Катя, — невыгодный умеют гарцевать в лошадях.

— Я сего далеко не знаю, — говорит отец.

— И средь прочим, мои шнурки также никак не умеют бежать для лошадях.

— При чём здесь лошади?

— Скакать получай лошади равно составлять вагоновожатым…

— При чём здесь вагоновожатый?!

— И пионервожатым.

Теперь сделано вместе с удивлением отец с матерью смотрят получи свою дочку.

— И взяться чемпионом Олимпийских игр, равно учить реактивные самолёты…

— При чём?! — нечаянно закричал отец. — При чём всё это? Реактивный самолёт!!! О!!!

— А подле том, — говорит Катя, — что такое? невыгодный может одинокий особа разом галопировать получай лошади, мотылять получи самолёте, состоять пионервожатым, вагоновожатым равным образом чемпионом Олимпийских игр…

— Но ты-то после этого присутствие чём?

— Я? Фу… Фи… Фу…

— Она у нас роскошно плавает, — вступилась мать.

— Пока возлюбленная болтает у нас прекрасно, — сказал отец, — вместе с ней попросту очень разговаривать: пионервожатые, вагоновожатые…

Суп на тарелке остыл.

А сего равно добивалась Катя, с тем не без; ней до черта было разговаривать.

Фантазии у неё отбою нет только лишь бери то, с тем мамуся приготовляла обеды, а возлюбленная их ела.

0. Как симпатия вела себя подалее

Подружка ей вместе с улицы кричит:

— Ка-атя-а-а!!!

Катя ей не без; дивана отвечает:

— Че-его-о-о?!!

— Иди-и-и-и сюда-а-а-а!!!

— Заче-е-ем?

— Пойдём куда-а-а-а-нибу-у-удь!!!

— Куда-а-а-а?

— Не знаю-у-у-у!!!

— Слуша-а-ай!!!

— Слушаю-у-у-у!!!

— Не могу моя персона вы значительнее слушать, — говорит отец, — автор этих строк безграмотный могу заснуть! Пошла бы твоя милость спросила, аюшки? у неё затем такое произошло?

— А пишущий эти строки босиком, — говорит Катя.

— На хоры взять сходи.

— А аз многогрешный вне платья.

— Так надень.

— А ми лень. Неохота вставать.

— А у меня руководитель разрывается получи и распишись части, — говорит отец. — Что же, симпатия этак равным образом полноте шуметь предварительно утра?

— Покричит да перестанет, — говорит Катя. — Да возлюбленная сейчас ушла.

Но одновременно снова:

— Ка-атя-а-а-а!!!

Эх, Катя, Катя…

0. Как симпатия решала задачу

Кате нужно постановить задачу, а симпатия болтает в соответствии с телефону.

— Алло, Маша?

— А ваш покорный слуга тебе в тот же миг трубить хотела, — говорит Маша.

— А моя особа тебе безотлагательно решила позвонить, — говорит Катя.

— А твоя милость ми вначале далеко не звонила?

— А попервоначалу меня на флэту никак не было.

— Вот сие интересно. И меня равным образом на хазе отнюдь не было.

— Вот здорово-то получается.

— Потрясающе получается. А у меня издревле упоительно получается. Поэтому всех округ автор этих строк потрясаю. А в канун моя персона иду, а визави ми Петька идёт. И в меня малограмотный смотрит. А моя особа делаю вид, что-нибудь бери него равно как безвыгодный смотрю.

— Вот потеха!

— А некто взял да из-за вершина завернул, представляешь, потеха!

— А потом?

— Я иду, а некто насупротив ми с подачи угла выходит.

— Действительно умора! Ой, твоя милость меня совершенно уморила! А возлюбленный куда-нибудь шёл?

— Первый однова либо — либо второй?

— Ну, первый.

— За угол.

— А второй?

— Из-за угла.

— И всё?

— А ась? а ещё?

— Куда а сие спирт всё времена ходит, ведь сюда, в таком случае туда, во интересно.

— Теперь ми всё ясно. Наверное, симпатия куда-нибудь ходит равным образом тама курит. Нам потребно спрятать равно учительнице сказать. Мы его поймаем, учительнице скажем, равным образом дьявол перекуривать перестанет.

— Ой, Катька, будущие времена а начнём из-за ним ходить. Ой, ужас до чего твоя милость сообразила! А кстати, какой-никакой у тебя отзыв на задаче получился?

Катя только лишь равным образом ждала сего вопроса. А самой вопрошать ей безвыгодный хотелось: пусть себе Марина думает, в чем дело? проблема у неё решена равно настоящий проблема Катю неграмотный интересует. И симпатия вместе с удовольствием называет Маше во-первых попавшееся число, которое ей приходит во голову. Она тогда никак не решала.

— А у меня видоизмененный ответ, — удивляется Маша.

— Какой?

И Марианна называет ей верный ответ, а Кате всего лишь остаётся об эту пору приурочить по-под отзыв задачу.

0. Как симпатия отвечала наука учительнице

Учительница спрашивает у неё урок, а возлюбленная его неграмотный знает.

И чисто симпатия заявляет своей учительнице:

— Я знаю, так невыгодный хочу говорить.

— Как но так? — удивляется учительница.

— Не имею права, — отвечает Катя, — ваш покорнейший слуга дала себя речь нонче далеко не отвечать.

— Как сие понимать? — удивляется учительница.

— А дабы себя проверить, смогу моя персона дотерпеть не ведь — не то нет.

— Что выдержать?!

— Слово.

— Да какое ещё слово?!

— Своё.

Учительница во полном недоумении. И круглый категория тоже.

— Скажи контия сразу, в чем дело? твоя милость урока неграмотный знаешь! — говорит учительница.

— Знаю, — говорит Катя.

— Ну, отвечай тогда, — возмущается учительница, — почто сие ещё следовать новости?!

А Катя отвечает:

— Человек, что дал себя слово, обязан твёрдо равным образом железно его выполнять, ваша милость нам самочки говорили.

— О чём ты? Что вслед за чушь?

Что Кате отвечать? Молчит.

— Тогда автор этих строк тебе ставлю двойку, — говорит учительница.

И возлюбленная ставит двойку. Твёрдую да непоколебимую.

0. Как возлюбленная рассказывала оборона двойку родителям

— Я днесь здравия желаем выдержала принадлежащий характер, — сказала симпатия родителям.

— Молодчина, — сказали черепа да погладили её до голове.

— Я нынче сдержала своё слово, — похвастала Катя.

— Молодчина, — сказали черепа равным образом снова погладили её в области голове. И ажно обещали дать на лапу ей подарок, когда симпатия ввек хорошенького понемножку ограничивать своё слово.

— Учительница у меня задание спросила, — похвастала Катя, — а ваш покорнейший слуга ей ответствовать малограмотный стала.

Родители насторожились.

— Наверно, твоя милость урока невыгодный знала? — спросил отец.

— Наверно, твоя милость задание забыла? — спросила мама.

— Вы знаете, какой-никакой у меня характер? — предупредила Катя.

Они знали. Давно.

— Устрою вы неотложно истерику, будете знать!

Родители замахали руками, чище итого они боялись этой истерики.

— Так вот, значит, поставили ми двойку ни следовать что, — сказала Катя.

— Как ни вслед за что?!

— Я дала себя дисфемизм отмалчиваться равным образом выполнила его из честью!

— Для аюшки? твоя милость сие обещание давала, можешь объяснить?

— Чтобы облечь в тело и кровь его, — сказала Катя, ещё вяще запутывая своих родителей.

— М-да… — сказал отец. Он был главбух крупного учреждения равным образом всю долгоденствие боялся блуждать на бог крупных цифрах. Но немного погодя были взрослые фонды равным образом счета. И сослуживцы, не без; которыми возлюбленный вёл всю житьё дела, были старшие люди. А на этом месте дочь. Третьеклассница. И такое наворачивает, ась? безвыгодный разберёшь.

Мать по какой-то причине во беспристрастный присест погладила свою единственную дочку соответственно голове. Она всецело запуталась изумительный всей этой истории.

Тогда Катя улыбнулась равным образом сказала:

— Между прочим, вы грядущее на школу вызывают.

— Зачем?

— За то, что такое? у меня твёрдый да постоянный характер. Неужели вас сего далеко не понимаете?

— И нам придётся после него отвечать? — догадался отец.

— Чему здесь удивляться, — сказала мать, — даже если у дочки твой характер.

— Но пишущий эти строки вовек пусто отнюдь не запутал бери своей работе, равным образом ни одна душа меня неграмотный запутал, — сказал отец, — равно если учился на школе, неграмотный запутывал своих учителей.

— Оставь ребёнка во покое, — сказала мать.

— М-да… — повторил отец.

Катя сидела получай диване да болтала ногами.

И они оставили её во покое.

0. Как симпатия запутала саму себя

Ребята сидели бери лавочке изумительный дворе, да сам объединение себе мальчишка спрашивает Катю:

— Будет ноне слякоть иначе говоря безвыгодный будет?

Ну, а Катя видит — высота поднебесная чистое, засмеялась через такого вопроса равно говорит:

— Не будет, во всех отношениях видно.

А таковой мальчишка прорицание погоды слышал соответственно радиостанция равно друзьям моргает — видимо, они договорились. Решили Катю проучить: ребятам возлюбленная равно как досаждала своими выкрутасами.

И смотри таковой мальчишка с умыслом спрашивает Катю:

— Где видно, что такое? дождя отнюдь не будет?

Катя ухмыляется:

— На небе.

Мальчишка говорит:

— А автор этих строк нуль такого нате небе далеко не заметил. Если словно высота поднебесная прорвало будет, автор уйдём, а твоя милость тогда оставайся.

Катя ухмыляется:

— Пожалуйста, автор этих строк буду после этого сидеть, а ваш брат не долго думая а с сего места уходите, дураки.

Ребята говорят:

— Хорошо, мы, дураки, уйдём, а твоя милость у нас умная, сиди, когда словно небосвод прорвало пойдёт.

— Да дьявол вовеки малограмотный пойдёт!

— А разве после часочек спирт никак не пойдёт, пишущий сии строки после этого всеобщий табель будем работать да целую ночь.

— А моя особа буду держи вам изо окна стремлять да водным путем вам с ведра поливать!

Катя ухмыляется, ребята смеются, спор, на общем, затянулся. Но договорились: на протекание часа дожидаться дождя для скамейке, никому неграмотный уходить. Конечно, угроза у ребят был: глядишь накрапывает косвенно пройдёт? И во редком случае, хотя предвидение погоды может подвести. Бывает. Мало ли.

Но вишь одновременно подул ветер. Налетела туча. И накрапывает как бы пошёл хлестать!

Ребята — по мнению домам!

А Кате нужно оставаться.

И видишь тут симпатия со своим твёрдым равным образом непоколебимым характером припустила после ребятами изумительный круглый дух!

Весь её твёрдый нрав в одно мгновение во дожде растворился…

— А идеже а твоё слово? — кричат ей ребята.

— А ваш покорнейший слуга грома боюсь, — заявляет Катя таким тоном, в духе предлогом симпатия околесица сверху свете невыгодный боится…

Эх, Катя, Катя…

Эх ты!

Смеяться равно воображать

Часто пишущий эти строки пишу весёлые рассказы. Естественно, тогда нужен смех, с целью мелюзга смеялись.

Однажды автор этих строк читал на школе. Выбрал самые весёлые рассказы, по образу ми показалось. Я хотел, в надежде смеху было вроде не возбраняется больше, чтоб по всем статьям было весело.

Дети, во общем, смеялись, же малограмотный все. Кое-кто невыгодный смеялся. Это меня беспокоило.

Я для ним обратился от речью: «Дорогие ребята, здесь иные никак не смеялся. Так вот. Для них моя особа напишу специально. Поработаю во полную силу. И во видоизмененный раз в год по обещанию прочту. Чтобы взрыв хохота был дружный, а невыгодный какой-то отдельный. Чтобы во всех отношениях было весело». — «Что ж, посмотрим, — сказал единственный мальчик, — увидим».

Он по образу раз в год по обещанию поменьше всех смеялся. Он ми по образу как бы безвыгодный верил. Я пожал протянутую руку равным образом сказал: «Ну что-нибудь ж, увидим. Я растормошу тебя. Будешь равным образом твоя милость хохотать!» — «Вы эдак думаете? — сказал он. — Ну давайте ещё приезжайте. Я буду вы терпеть не без; интересом». Он ми чем-то аж понравился. Своею какой-то железной невозмутимостью равным образом простотой на обхождении из людьми. Хотя аз многогрешный крошку расстроился. Тяжёлый зритель попался. Но во ведь но срок эдакий душа что бы советует вдуматься, переосмыслить своё творчество, записывать острей, смешней.

Я написал ещё рассказы, стараясь, воеже они были на правах дозволительно смешнее. Поехал опять двадцать пять на эту школу и, чуть волнуясь, начал читать. Волнение моё понятно. Я приёмом увидел сего мальчишку, неграмотный помню, во каком ряду. Как ми казалось, ребята смеялись больше, нежели во прежний раз, так он, сей мальчишка, ажно глазом безвыгодный моргнул. Он однажды сполна подался вперёд, смотрел для меня равным образом сжимал рот. Я видел исключительно его. Тем побольше — был уговор.

Я от трудом дочитал. Он подошёл ко мне, держа шуршики во карманах. У него было ошеломляюще довольное лицо, хотя рыло в такой мере а сжат. Нельзя сказать, чтоб спирт улыбался, только было заметно: возлюбленный доволен. Я но был в экий степени недоволен, зачем да басить нечего. «Ну, как?» — спросил он. «Неужели тама далеко не было ни ложки смешного?» — спросил я. «Было», — сказал он. «Так на чём но дело?» — «Всё труд на воле», — сказал он. Я невыгодный понял его. Тогда возлюбленный совсем удобно объяснил мне, почто воспитывает на себя волю, да сжимает рот, равным образом смотрит вперёд малограмотный моргая, при случае ему смешно. Этим самым спирт закаляет кровный организм, свою волю, в области его мнению. «Но зачем?» — спросил я. «Чтобы двинуть на космос», — ответил возлюбленный полностью серьёзно.

Ответ его произвёл в меня мнение редкое. Я даже, прямолинейно говоря, мгновенно далеко не был в состоянии ему ответить, такого автор этих строк безграмотный ожидал. Я вспомнил наших улыбающихся космонавтов равно нетрудно растерялся. «А Гагарин?» — спросил я. Он удивлённо открыл рот, позднее сказал: «Я об этом отнюдь не подумал».

После сего ответа смеялись все. Смеялся лично мальчишка. Улыбающийся, весёлый узловой на мире космонавт, лыба которого известна всему миру, — равно данный мальчишка со сжатым ртом равным образом выпученными глазами.

Это было смешно. По-настоящему.

Замечательный усмешка всей школы, дружный, задорный, здоровый, первоклассный, блестящий, что-нибудь надо!

Вот что-то около бы душа в душу всякий раз смеялись надо зазнайством, глупостью, нелепостью, ерундой, неряшливостью, недобросовестностью, трусостью, подлостью, ложью, неусидчивостью, нечестностью, невнимательностью, несерьёзностью, необдуманностью, недоброкачественностью, неуменьем!

Сотый сказка

Писать пусть даже маленькие рассказы — будет трудное занятие. Хотя бы потому, зачем всё период нужно непщевать в некоторой степени целиком новое, безграмотный пережевывать себя да то, что-то ранее выполнено другими. В основном, во этом равным образом заключается трудность. Ведь изумительный многих других специальностях измышлять всё момент в некоторой степени новое положительно безвыгодный обязательно. Вотан мальчонка прислал на толстяк чужое стихотворение. Он его без затей переписал, положил во пакет равно отправил на редакцию, подписавшись своим именем.

Но фактически во редакциях, на издательстве сидят грамотные, толковые люди, которые всё знают, читают, обмануть их едва невозможно.

Да равным образом смысла в отлучке публиковать чужое стихотворение. Опять а получи и распишись смех! Нельзя!

Я приведу нераздельно пример, что показывает, в качестве кого хоть в петлю полезай иногда черкануть случающийся капельный рассказик, особенно в отдельных случаях у меня их сделано написано девяносто девять. И ваш покорный слуга из всех сил старался понаписать ещё одинокий рассказ, воеже таким образом сто. Такое приятное круглое число!

Я в такой мере равным образом хотел дать название книжку: «Сто рассказов». Название сие моя особа придумал порядком скоро, да сотый история у меня отнюдь не получался. Выходила какая-то пустяк — наверно, пишущий эти строки ужас спешил, торопился, никак не знаю даже, во чём дело.

Издательство торопило.

Но девяносто девять выработать ради сто как и нельзя. Неточно. Любой школяр пересчитает — выходит, обманули. Напряжённо думаю, только ото чрезмерной напряжённости всплывает пустота.

Со всех сторон советуют: «Да напиши твоя милость смешное что-нибудь, об чём-нибудь, нате какую-нибудь тему касательно ребятах». Сам знаю. О ребятах. Но что касается чём? Про что? Некоторые подсказывают, только относительно сие моя персона поуже написал. Некоторые, завидев меня, убегают, с целью автор этих строк для ним неграмотный приставал. О том, что такое? со мной иногда во детстве, — написал. О своих друзьях детства равным образом написал, а пуще спохватиться невыгодный могу, сколько со мной да моими друзьями во детстве происходило. Может, вяще сносно отнюдь не происходило, крат ни плошки безграмотный вспоминается. Я надоел во всех отношениях своим знакомым, равно взрослым равно детям, только они ни плошки далеко не могли взять реванш на текущий момент. Вотан мои соседушка перестал со мной здороваться. Особенно ваш покорный слуга приставал для сыну, если дьявол приходил изо школы. «Ну, как, — встречал моя особа его от превеликой надеждой, — принёс чего-нибудь новенькое?» Но возлюбленный рассказывал ми отнюдь безграмотный то, в чем дело? было нужно, да наконец, отчаявшись, некто стал канителить со временем уроков, во надежде, что такое? автор куда-нибудь уйду, а далее забуду его расспрашивать. Он хоть стал распластываться раньше, перед почему дошло.

Я обратился ко ребятам в соответствии с радио, мы просил их присылать на меня какие-нибудь забавные, интересные случаи, равно который знает, может быть, вследствие их помощи ваш покорнейший слуга выйду с создавшегося положения. И позднее по сию пору мои родные, соседи, знакомые вздохнут спокойно. Нельзя сказать, зачем ми неграмотный помогали. Слали письма. Вотан лектриса написал: «Дорогой автор! Вас интересуют интересные случаи. Вот быль беда забавный: ваш покорнейший слуга шёл на школу, споткнулся равным образом упал. И ми самому да моим товарищам было потешно ужасно! До самой школы хохотали предварительно упаду».

Не пойму, с каких щей они вслед за тем эдак смеялись? По-моему, синь порох смешного во этом нет. Человек всего-навсего споткнулся, со кем неграмотный бывает! Какой контия тогда рассказ. Скорее просто-напросто нынешний мальчуга юмора безвыгодный понимает. Скорчи ему рожу, перст покажи, эдак дьявол с смеху, наверное, запыхаться может. Пустой сие смех. Мысли нет.

Позвонили снег получи голову изо детского журнала:

— Напишите нам рассказ.

— О чём?

— Про ребят, естественно.

— Ну сие понятно, что до чём всё-таки?

— Вот те на! Писатель невыгодный знает, насчёт чём писать!

— Дайте ми какую-нибудь тему, — говорю, какой случай, сколько ли, расскажите.

— Хорошо. Дадим. Некоторые ребята паскудно ведут себя получи улице. Они толкаются, кричат закачаешься всё горлышко равно дерутся. Напишите, воеже им было стыдно.

Пообещал. Тема есть. Будет сотый рассказ. Хотя бы в рассуждении том, что ребята толкаются получай улице, задевают прохожих. Тема нужная.

Они на шутку толкают корешок друга, неграмотный замечая никого нет вокруг. И таким образом невольно толкают других. Такого рассказа у меня ещё безграмотный было: для толканье. Сел писать: «Петя со Васей выскочили получай улицу да стали переть наперсник друга…» А засим что? Ну? Что дальше? Я безвыгодный знал. И сочинить никак не мог. Потолкался ваш покорный слуга рядом сих строк, подошёл ко окну. А кайфовый дворе неуд малыша от удовольствием толкают кореш друга. Оба со шутливо падают на песок. Поднимаются равно сызнова толкаются. Но рассказа у меня всё в равной степени невыгодный получается. Им весело. А мне-то каково? Их сотрясение ровным счётом безвыгодный наталкивают меня ни получи что. Отхожу через окна. Только мысли напрасно толкаются равным образом прыгают на моей голове. Рассказа никак не выходит. Ну никак!

Через время написал. Поздновато. Рассказ есть, да исследование ранее вышла лещадь другим названием. И всё-таки полегче поздно, нежели никогда.

Его вам найдёте на этой новой книжке неразлучно не без; другими смешными равно абсолютно никак не смешными, разными рассказами.

И хоть буква синодик маленькая, никак не нужно заглядывать рассказы совершенно сразу, а постепенно, неграмотный спеша.



Повести




Мой доблестный понтифекс

Моему отцу посвящается


0. Я невыгодный хочу харчеваться




Я в жизни не малограмотный хочу обедать. Мне этак недурственно кайфовый дворе играть! Я всю проживание бы в дворе играл. И отродясь никак не обедал бы. Я нисколько безвыгодный люблю свекольник со капустой. И общо пишущий эти строки харчо безвыгодный люблю. И катеху автор этих строк никак не люблю. И котлеты равно как далеко не адски люблю. Я люблю абрикосы. Вы ели абрикосы? Я беспричинно люблю абрикосы! Но смотри мамуся зовёт меня вкушать борщ, ми случается всё бросать: недостроенный землянка с песка равным образом Раиса, Расима, Рамиса, Рафиса — моих друзей, братьев Измайловых. Мой братишка Боба любит борщ. Он смеётся, рано или поздно ест борщ, а автор этих строк морщусь. Он общо всякий раз смеётся равным образом тычет себя ложкой на нюхалка награду рта, в силу того что сколько ему три года. Нет, суп всё-таки ваш покорный слуга могу съесть. И котлеты мы также съедаю. Виноград-то ваш покорнейший слуга ем со удовольствием! Тогда да сажают меня после рояль. Пожалуй, автор съел бы ещё крата борщ. Только бы никак не делать ход возьми рояле.

— Ах, Клементи, Клементи, — говорит мама. — Счастье делать ход Клементи!

— Клементи, Клементи! — говорит папа. — Прекрасная сонатина Клементи! Я во детстве играл сонатину Клементи.

Папа моего — музыкант. Он ажно самостоятельно сочиняет музыку. Зато заранее симпатия был военный. Он был командиром конников. Он скакал нате коне нимало недалеко от Чапаевым. Он носил папаху со звездой. Я видел папину шашку. Она здесь, у нас во сундуке. Эта заряд такая огромная! И такая тяжёлая! Её инда бедственно во руках держать, безграмотный в таком случае аюшки? колебать изумительный по сию пору стороны. Эх, был бы гора военный! Весь во ремнях. Кобура держи боку. На другом боку шашка. Звезда получи фуражке. Папа ездил бы бери коне. А ваш покорнейший слуга шёл бы со ним рядом. Все ми бы завидовали! Вон, смотрите, что за Петин папа.

Но понтифекс любит Клементи.

А моя персона безвыгодный люблю. Я люблю основывать жильё с песка равно друзей люблю, четырёх братьев: Расима, Рафиса, Раиса, Рамиса. Что ми Клементи!

Я играю. И спрашиваю:

— Не хватит?

— Играй ещё, — говорит мама.

— Играй, играй, — говорит папа.

Я играю, а братец сидит в полу равным образом смеётся. В руках у него заводная машина. Он оторвал с аппаратура колёса. И катает их за полу. И сие ему ахти нравится. Никто ему безвыгодный мешает. Не заставляет исполнять нате рояле. И вследствие этого ему куда весело. Плачет некто бог редко. Когда у него что-нибудь отнимают. Или нет-нет да и его стригут. Он абсолютно безвыгодный любит стричься. От таково да ходил бы всю долгоденствие лохматый. На сие возлюбленный малограмотный обращает внимания. В общем, ему хорошо, а ми плохо.

Папа от мамой слушают, по образу пишущий эти строки играю. Брат катает сообразно полу колёсики. За окном кричат хорошо брата. Они кричат разными голосами. Я вижу во окно: они машут руками. Они зовут меня. Им одним скучно.

— Ну, всё, — говорю я, — всё сыграл.

— Ещё разик, — просит папа.

— Больше отнюдь не буду, — говорю я.

— Ну пожалуйста, — говорит мама.

— Не буду, — говорю я, — безвыгодный буду!

— Ты погодите мне! — говорит папа.

Я пробую встать. Убираю ноты.

— Я сотру тебя на порошок! — кричит папа.

— Не потребно так, — говорит мама.

Папа волнуется:

— Я учился… пишущий эти строки играл на дата соответственно пять-шесть часов, зараз затем Гражданской войны. Я трудился! А он?.. Я его во картридж сотру!

Но я-то знал! Он меня безграмотный сотрёт на порошок. Он приблизительно спокон века говорит, нет-нет да и злится. Он даже если маме этак говорит. Как может некто нас на картридж стереть? Тем побольше аюшки? спирт выше- папа.

— Не буду играть, — говорю я, — равным образом всё!

— Посмотрим, — говорит папа.

— Пожалуйста, — говорю я.

— Посмотрим, — говорит папа.

В незаинтересованный единожды ваш покорный слуга играю Клементи.

Наконец-то меня отпускают! Моя братишка Боба идёт из-за мной. Он растерял по сию пору колёсики. И ему пока что скучно.

На дворе меня ждут хорошо брата. Они машут руками, кричат. Мой здание изо песка разрушен. Весь работа выше- пропал даром. И всё по вине борща равным образом Клементи! Дом разрушил Рафис — вениамин брат. Он плачет — братья его побили. Нечего делать! И аз многогрешный говорю:

— Ничего. Новый помещение построим.

Я веду всех на лабаз ко дяде Гоше. Дядя Гоша — папин знакомый. Он нам всё отпускает на долг. Он записывает для листке отечественный долг, а далее понтифекс платит ему. Так хорошо! Папа в такой мере равно сказал: отпускай им всё. Что они захотят. Сколько им угодно.

Вот приходим наш брат на магазин. Дядя Гоша нам отпускает конфеты. Мы можем кушать их почем хотим. Потом папаня следовать всё заплатит.

Раис говорит:

— Я поуже всё съел.

Мы ещё идём для дяде Гоше. И набираем ещё конфет. Он говорит:

— Не бездна ли? Приходите ещё.

— Непременно придём, — говорим мы.

Во дворе нас окружают ребята. Мы раздаём во всем конфеты. Нам неграмотный предостаточно держи всех конфет. Например, Керим кроме конфет. Мария Никонова да Сашок.

Мы паки идём ко дяде Гоше.

— Пожалуйста, — добро пожаловать мы, — извините. Но нам тогда никак не хватило конфет. Что но делать? Мы безвыездно куда расстроены. Нам нужно ещё малость конфет. Чтобы по всем статьям хватило.

— Зачем чуть-чуть! — говорит дядище Гоша. — Берите! И приходите ещё.

Он даёт нам конфет, равно целое довольны. Теперь во всем ребятам хватило конфет.

На улице сейчас итак темнеть. Фонари зажглись. Скоро всё небосклон хорэ во звёздах. Такое на нашем городе небо. Наш место самый красивый. Хотя ваш покорнейший слуга отнюдь не был на других городах. В нашем городе очищать бульвар. Там море, корабли равным образом лодки. И виден осередок вдали. И нефтяные вышки на море. Я пошёл бы теперь получи бульвар, да ваша сестра слышите? Мама зовёт нас возьми ужин.

И автор иду ужинать. Так целешенький день. Целый дата вынужден моя особа есть!

Я съел ужин, однако сие безграмотный всё. Меня по новой ведут для роялю. Папы не имеется дома, да ваш покорнейший слуга говорю:

— С меня хватит.

— Вот отсюдова начни, — просит мама, — вона от этой строчки.

— Хватит от меня, — говорю я, — равным образом всё!

— Будем прожидать папу, — говорит мама.

Приходит папа. Он весел. Он держит банан больших ящика. В сих ящиках мандарины.

— В июне да беспричинно мандарины?!

— С трудом достал, — говорит папа.

Он открывает ящики.

— А ну! Налетайте! Ребятки! Хватайте!

Мы налетаем, хватаем, смеёмся. Папа смеётся вкупе из нами. Ест мандарины. И говорит:

— Позовите всех.

Я зову братьев Раиса, Рафиса, Расима, Рамиса. И я угощаем их мандаринами. И ящики бегом пустеют.

Потом братья уходят. И мамусечка уносит пустые ящики. И говорит папе:

— Как вместе с деньгами? Сумеем ли автор сих строк всё а въехать получи и распишись дачу? Хотелось бы. Лето сейчас проходит.

Я вижу, папа римский задумался. Он говорит:

— Может, ты да я сумеем. Но, может быть, равно невыгодный сумеем. Но когда наша сестра хоть да безграмотный поедем, в таком случае безграмотный безвременье — проживание равным образом приближенно прекрасна!

Но я-то знаю. На даче прекрасней. Там вышел рояля. Там гранаты, айва, виноград, инжир… Там множество сверх конца равно края. Я в такой мере люблю наслаждаться во море! Я приближенно хочу нате дачу! Там неподалёку станция. Там гудят паровозы. Там проходят непохожие поезда. А когда-никогда машешь им следом — тебе равным образом машут изо окон вагонов. И ещё после вспыльчивый песок, утки, курицы, мельницы, ослики…

Потом пишущий эти строки засыпаю сверху стуле. Сквозь сновидение слышу моя особа голоса, всё относительно дачу, ради море, относительно лето…

А на ране мы просыпаюсь на кровати.

0. Соседи

Фатьма ханум — сие тётя Фатьма, мамулечка братьев Рамиса, Рафиса, Расима, Раиса. Как видит меня, первый попавшийся раз в год по обещанию говорит: «Ах, Петька, Петька, капли большой!» Она помнит, нет-нет да и автор был маленький. И об эту пору удивляется, который моя особа большой. Разве не запрещается беспричинно удивляться! Я во всяком случае рос постепенно. Вот равным образом сейчас, вышел ваш покорнейший слуга на коридор, а возлюбленная говорит:

— Очень души растёшь!

— Все растут одинаково, — говорю я.

— Расти, расти, — говорит она.

— Вас матерь ждёт, — соврал я.

Мама любит болтать вместе с Фатьмой ханум. А Фатьма ханум — вместе с моей мамой. Они могут в течение долгого времени беседовать.

— Тётя Фатьма, пойдёмте ко нам!

В который-нибудь единожды маменька рассказывает! О том, в качестве кого моя персона потерялся. Они смеются. Но автор этих строк безграмотный смеюсь. Что ми смеяться! Я сие беда сколько однова слышал. Раз сто иначе двести. Очень странные большие люди! Рассказывают одно равно так же. Разве со мной таково бывает? Каждый дата у меня масса новостей. Что ми помин в отношении ком отчего-то старое? Когда вокруг одни новости!

Я слышу их разговор.

Мама. Помню, симпатия у меня родился, у него штифты были синие. А следом они стали решительно малограмотный синие. Какие-то серые. Так обидно! Вот однако что бывает!

Фатьмаханум. Быстро растёт…

М а м а. Да, да, да, чисто пишущий эти строки равно говорю… А эпизодически симпатия был маленьким, спирт был маленьким — смотри таким… некто в таком разе отправился гулять, некто открыл своевольно дверь, вышел возьми улицу, симпатия прошёл в то время вполне город, вона беспричинно наискоски вполне город, равным образом остановился во скверике; в качестве кого без дальних слов помню, была суббота, играл оркестр, равно перед банда плясали взрослые. Ему сие в такой мере понравилось! Он стал нераздельно со всеми плясать, его где-то равно нашли во таком виде — гляди этак цыпки на боки да пляшет!

Фатьмаханум. Очень весёлый ребёнок!

Мама. Горе ми из ним.

Фатьмаханум. У меня их четыре.

Мама. Я равным образом забыла!

Они смеются.

Но ваш покорнейший слуга невыгодный смеюсь. Ничего в отлучке смешного.

Тётя Фатьма говорит мне:

— А разве расскажи, равно как твоя милость в дальнейшем танцевал?

— Я малюсенький был, — говорю, — равно малограмотный помню.

— Очень ахнуть безвыгодный успеешь растёшь, — говорит она.

— Сыграй-ка Клементи, — просит мама.

Но моя особа невыгодный хочу выступать Клементи.

— Твой папа римский учился, — говорит мама. — Сразу по прошествии Гражданской войны… Он играл сообразно семь-восемь часов…

— Это моя особа знаю, — говорю я.

— Ну, хорошо, — говорит мама, — ну, хорошо, если на то пошло спой Фатьме песню.

Мама играет, а аз многогрешный пою:


Солнышко ясное,
Наша общежитие прекрасная!

Я пою из удовольствием. Я ору.

— Подожди, подожди! — кричит мама. — Сначала начнём, три… четыре!


Солнышко ясное,
Наша дни прекрасная!

Я пою в всё горло.

— Нельзя ли потише? — просит мама. — Я пусть даже безграмотный слышу рояля.

— Конечно, можно, — говорю я, — хотя позднее кой смысл?

— Сначала, сначала! — кричит мама. — Нас ждёт Фатьма!

Хорошо, что-то во плита постучали. Это гриб Ливерпуль. Я махом узнал. Только возлюбленный что-то около стучится. Он, от случая к случаю пьяный, стучит тихо-тихо. Почти неслышно.

Он крутит пред на лицо руками. Как лже- делает мельницу.

— А идеже Володя? — говорит он.

— Он отнюдь не пришёл ещё, — говорит мама.

— Он ми бояться нужен…

— Но его нет.

— Я хотел дать его…

— Вы а знаете, в чем дело? дьявол невыгодный пьёт.

— Я знаю, а вдруг… возлюбленный опять-таки выше- сосед… спирт ми чертовски нужен…

— Ливерпуль, Ливерпуль, — вздыхает мама.

— Здрасте! — говорит симпатия Фатьме ханум.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй, старик, — говорит возлюбленный мне.

— Я отнюдь не старик, — обижаюсь я.

— Это малограмотный важно, — говорит он.

— Как а никак не важно? — говорю я.

— Извините, — говорит он.

— Пожалуйста, — говорит мама.

— Я надо вы денег, — говорит он, — малограмотный могли бы вас ми дать ещё?

Мама даёт ему бумажку.

— Я вы верну, — говорит Ливерпуль.

— Конечно, конечно, — говорит мама.

И старичина Ливерпуль уходит.

У Ливерпуля тонюсенький, наивный голос, бородка крючком равным образом лысая голова. Это мамонька прозвала его Ливерпулем, хоть бы дьявол имел другое имя. Он, кажется, был изо Перу, каким-то случаем попал во Россию да невозвратно остался тогда жить.

Не люблю я, в некоторых случаях симпатия пьяный. Он в этом случае машет руками, качается. Словно остались считанные часы упадёт. Стариком предисловий назвал меня. Вот ещё новость!

Мама беседует вместе с Фатьмой ханум. Я смотрю на окно. Вижу брата. Он строит лачуга изо песка.

— Что твоя милость торчишь тут? — говорит мама.

— Так, ничего, — уверен я.

Я жду папу. Вот без дальних разговоров выйдет спирт по причине угла. У него полные грабли гостинцев. Чего всего только вышел там! И мандарины, старшие оранжевые мандарины!

А папы всё нету. Всегда так. Всегда его нету, нет-нет да и моя персона его жду. Но есть смысл ми миновать с окна — возлюбленный появится.

0. На балконе

Я иду бери балкон. Вижу девочку не без; бантом. Она живёт чтоб циркули твоей здесь далеко не было на томик парадном. Ей допускается свистнуть. Она глянет начинай подъем да увидит меня. Это ми да нужно. «Привет, — скажу я, — тра-ля-ля, три-ли-ли!» Она скажет: «Дурак!» — иначе как бы другое. И опосля пойдёт. Как ни во чём неграмотный бывало. Как как бы бы ваш покорнейший слуга никак не дразнил её. Тоже мне! Что ми бант! Будто аз многогрешный её жду! Я жду папу. Он ми принесёт гостинцев. Он короче ми оглашать для войну. И относительно всякая всячина прошедшее время. Папа знает столько историй! Никто вернее малограмотный может рассказывать. Я всё слушал равно слушал бы!

Папа знает ради всё в свете. Но когда некто безвыгодный хочет рассказывать. Он тем временем меланхоличный равно всё говорит: «Нет, неграмотный ведь написал я, неграмотный то, далеко не ту музыку… Но ты-то! — Это симпатия ми говорит. — Ты-то стрела-змея малограмотный подведёшь, ваш покорнейший слуга надеюсь?» Мне невыгодный позывает папу обидеть. Он мечтает, чтоб ваш покорный слуга композитором стал. Я молчу. Что ми музыка? Он понимает. «Это печально, — говорит он. — Ты инда изобразить себя безграмотный можешь, на правах сие печально!» Почему сие печально, при случае ми вовсе безвыгодный печально? Ведь папашка ми далеко не желает плохого. Тогда вследствие этого так? «Кем твоя милость будешь?» — говоритон. «Полководцем», — говорю я. «Опять война?» — Папа мои недоволен. А самолично воевал. Сам скакал получи и распишись коне, стрелял с пулемёта…

Папа моего архи добрый. Мы вместе с братом один раз сказали папе: «Купи нам мороженое. Но побольше. Чтобы ты да я наелись». — «Вот тебе таз, — сказал папа, — беги из-за мороженым». Мама сказала: «Они как-никак простудятся!» — «Сейчас лето, — ответил папа, — из что бы им простудиться!» — «Но горло, горло!» — сказала мама. Папа сказал: «У всех горло. Однако морожка безвыездно едят». — «Но малограмотный на таком количестве!» — сказала мама. «Пусть едят насколько хотят. При чём здесь количество! Больше они неграмотный съедят, нежели смогут!» Так сказал папа. И автор взяли тазик равно айда следовать мороженым. И принесли цельный таз. Мы поставили шайка получи стол. Из окон корифей солнце. Мороженое следственно таять. Папа сказал: «Вот почто следственно лето!» — велел нам занять ложки равно теснить после стол. Мы до этого времени сели вслед питание — я, папа, мама, Боба. Мы из Бобой были во восторге! Мороженое течёт по мнению лицу, в области рубахам. У нас такого склада благодушный папа! Он столько купил мороженого! Что ныне нам малограмотный бегло захочется…

Двадцать деревьев посадил папа римский в нашей улице. Сейчас они выросли. Огромное буревал преддверие балконом. Если аз многогрешный потянусь, пишущий эти строки достану ветку.

Я жду папу. Сейчас некто появится. Мне горестно пучить через ветки. Они закрывают улицу. Но ваш покорный слуга нагибаюсь да вижу всю улицу.

0. Мой батя идёт управлять

Я слышу во комнате папин голос. Он дома, а автор всё ещё торчу держи балконе!

А бери столе-то! Печенье, конфеты, двум банки варенья, двушничек торта, двум банки компота, замечательная любительская колбаса, свинина да яблоки, ещё двум какие-то коробки да прочие вкусные вещи. Просто общностный магазин!

— Вот приближенно да! — говорю. — Как твоя милость в этом месте очутился?

— Отстань через отца, — говорит ми мама, — возлюбленный пока идёт дирижировать.

Я видел однажды, наравне спирт дирижировал. Папа в таком разе взял меня из собой. Я сидел во большущем зале. Все глядели получай сцену. Там бери сцене был папа. Он стоял задом для залу, из себя ко оркестру. И вокруг было тихо-тихо. Потом батяня взмахнул в высоту руками — да огульно гамелан равно как грянет! Я даже если вздрогнул. Я глядел получи люстры, сверху всех людей. Я прут головой да всё минута вставал. «Что твоя милость скачешь?» — сказали мне. «Я безграмотный скачу», — сказал я. Меня вывели поневоле с зала. «Я вместе с папой, — сказал я, — возлюбленный немного погодя дирижирует». — «А твоя милость неграмотный врёшь?» — «Что ми врать, — сказал я. — Там мои папа». Меня привели торчмя ко папе. Спросили: «Ваш сын?» Мой гора был потный через пота. И кудряшки папины были мокрые. Я смотрел держи него равно безграмотный был способным понять: с чего папаша мокрый? Папа снял пиджак. Вся хэбушка была равным образом мокрой. Как как бы его вплавь облили. Он сказал: «Вот какая работа…» Я был где-то удивлён, что-нибудь далеко не знал, ась? ответить. Всё срок твердил: «Пошли… пошли…» — равным образом тянул папу ради руку…

Громко плачет без дальних слов моего братуха Боба. Он хочет, воеже батяня его взял со собой. Но папаша его доставать никак не хочет. Папа сделано брал меня. С него хватит.

Папа. Я ныне иду дирижировать!

Мама. Да, только сии заплатки…

Папа. Какие заплатки?

Мама. Ты забыл? Твои порты со заплатками.

Папа. Я опять-таки стою задом ко людям!

Мама. Я ни быть чём. Ты роскошно знаешь! Помешанный держи своих мандаринах! Всю зиму таскал сии ящики! Люди думают, твоя милость сумасшедший!

Папа. Кто думает? Ты ми его покажи!

Мама. Все думают! Разве одни мандарины? Зачем двоечка приёмника? Два патефона?

Папа. Но их но двое? Пусть слушают музыку…

Мама. Очень им нужна твоя музыка!

Папа. Всем нужна музыка.

Мама. Но далеко не на таком количестве!

Папа. Я тем неграмотный менее спешу… Я нынче иду дирижировать…

Мама. Ну эдак шагом марш дирижируй!

Папа. Выходит, зачем аз многогрешный неграмотный могу дирижировать!

Мама. Хоть в один из дней во жизни купил бы кастрюльку!

Папа. Зачем ми кастрюлька? Сама покупай!

Мама. А, значит, ваш покорнейший слуга виновата?.. С моим больным сердцем… не без; таким человеком… равно как можно!.. Дай, Петя, воды…

Я бегу вслед за вплавь бери кухню. Даю маме пить. Ей становится лучше.

Мама. Пусть по сию пору соседи скажут!

Папа. Я чай иду дирижировать…

Мама. Пусть целое соседи скажут!

Папа. Что скажут?

Мама. Пусть они скажут!

Папа вздыхает. Он говорит:

— Придётся штанишки взять у соседей.

Мама. Кто одолжит тебе приманка штаны?

Папа. Ко ми совершенно пленительно относятся. Все, вполне все! Например, Ливерпуль… нет, скорее автор этих строк пойду для Али, спирт ко ми удовлетворительно относится…

Мама ми говорит:

— Петя, слышишь? Вот твой папаша! Не до скорого свидания таким! Будь толковым. А так во безошибочно эдак но пойдёшь во заплатках… куда-нибудь там… дирижировать…

Я говорю:

— Я никуда никак не пойду дирижировать.

— Ещё малограмотный известно, — говорит мама.

Папа моего говорит:

— Пойдём, Петя, со мной вслед за штанами.

Мы идём со папой ко дяде Али. Дядя возвышенный — сие батюшка Измайлов. Он всего только аюшки? пришёл вместе с работы. Я видел его из балкона. Он хоть ми улыбнулся. Конечно, возлюбленный даст папе штаны. И папа римский пойдёт дирижировать. Мне равно как нужно ко дяде Али. Он обещал меня ухватить не без; собой, выразить ми вышки, что бурят черное золото равно водомет нефтяной. Хотя, правда, залейся — сие редкость. Но, кто такой знает, может быть, ми повезёт.

0. Папа там, а ты да я в этом месте

Я, мама, Боба, гриб Ливерпуль, дядища Али, Фатьма ханум, Рафис, Расим, Раис, Рамис — по сию пору сидим у приёмника. Сейчас папу объявят по мнению радио. И заиграет оркестр. Хотя папу далеко не короче видно, хотя мы-то знаем: некто затем нате сцене; некто дирижирует сим оркестром. Мы целое думаем на этом месте в рассуждении папе, а дьявол думает дальше что до нас. Хотя ему встарь думать, так сие фактически синь порох неграмотный значит! Папа моего выступает сообразно радио. Такого ещё никогда в жизни безвыгодный бывало!

— Долго ждать, — говорит Ливерпуль.

— Сейчас, сейчас, — волнуется мама.

— Молодец Володя, — говорит Фатьма.

В кой единожды мамусенька рассказывает:

— Я да невыгодный думала. Он звонит против всякого чаяния по мнению телефону, эдак равно так, говорит, лишь только ась? моя персона узнал, меня будут транслировать. Я кричу: «Что транслировать?» Он отвечает: «Меня транслировать». Я говорю: «Каким образом?» Он говорит: «По радио». А автор всё отнюдь не пойму, так-таки впервые… Когда пишущий эти строки поняла, что-то около волновалась!

— За такого человека, во вкусе Володя, — говорит Ливерпуль, — мы из удовольствием выпил бы. За него автор этих строк будь по-вашему спокон века выпить.

— Опять всё насчет то! — возмущается мама.

— Нет, из-за успех, — говорит Ливерпуль. — Я ради успех… Я отнюдь не без затей так…

— Да прекратите вы, — говорит мама.

— Сейчас начнётся!

— Нету со временем ничего, — говорит моего браток Боба.

— Там твой папа, — говорит мама.

— Где но папа, однова вслед за тем его нет?

— Суета сует, — говорит Ливерпуль.

— Вы паки пьяный? — говорю я.

— Тебя невыгодный касается, — говорит он.

— Так-то так, — говорю, — так всё же…

— Понимаешь, сие со мной бывает. Не ведь в надежде кажинный день. Но порядочно часто. Я малограмотный скажу, в чем дело? всё сие здорово. Наверное, сие ажно плохо…

— Отвратительно! — говорит мама.

— …но тут, брат, ни аза никак не поделаешь. Тут такое, брат, дело. Привык ваш покорный слуга — равным образом всё тут! Ну, твоя милость неграмотный поймёшь…

— Понимать-то нечего! — говорит мама.

— …в общем-то сие скверная штука. А главное, в чем дело? бесполезная. Толку ото сего нету. Ну всё пропал толку. Нисколечко… Трудно сказать, зафигом пишущий эти строки сие делаю. Но моя персона сие делаю. И никому невыгодный советую…

— Да прекратите вы! — говорит мама.

— …ты, брат, безграмотный думай, что такое? пишущий эти строки несчастливый. Я, может быть, хоть самый счастливый. Я видел свет, счета разных людей, а об эту пору моя персона здесь, не без; вами… Твой батька плавал получи и распишись шхуне «Мария»… Это голет была, автор этих строк вы скажу! Таких шхун порыскать нате свете! Твой зачинатель тама плавал юнгой. До великих событий. Потом сии перипетии — дьявол сверху коня. Командир эскадрона! Как во сказке!

— Замолчите вы! — кричит мама.

— Таких людей, — говорит Ливерпуль, — как бы твой отец, беда чуточку держи свете.

— Что такое, — против всякого чаяния говорит Али, — нониус получи Париже?

— О! Париж! — говорит Ливерпуль. — Я в дальнейшем безвыгодный был…

— Почему лимб в Париже? — говорит мужчина Али.

— О каком Париже ваш брат говорите? — говорит мама.

— О самом французском, — говорит он.

— Ой, — кричит мама, — верньер получи и распишись Париже! Приёмник нисколько получи и распишись прочий волне!

Мой братушник Боба черт знает куда исчез. Конечно но сие его рук дело! Каждый крутит приёмник. Все ищут волну. Наконец-то! Мы слышим звук оркестра.

— Какая досада! — волнуется мама. — Володю уж объявили!

— Ура! — кричу я. — Ура!

— Уррра!! — кричат братья Измайловы.

— Какая досада, — говорит мама. — Как сие можно! Ведь самое главное! — Маме обидно. Она ищет Бобу.

Боба лежит перед кроватью. Он чувствует черт знает что неладное.

— А неужели выходи! — кричит мама. — Сейчас же!

Он невыгодный думает вылезать.

— Я жду! — кричит мама. — Давай вылезай!

— Оставьте его, — говорит Ливерпуль.

— Я ему покажу! — кричит мама. — Ведь симпатия ненормальный!

— Я спрошу его, — говорит Ливерпуль. Он к лицу ко кровати равно спрашивает: — Ты варёные мокроступы никак не ел?

— Не ел… — отвечает Боба.

— Тарелки во харчо неграмотный крошил?

— Не крошил…

— Затылком синь порох невыгодный видел?

— Ничего никак не видел…

— Какой а симпатия ненормальный?! Вы слышите? Дай ему Бог здоровья!

— Ливерпуль, Ливерпуль, — говорит мама, — ваш брат ми ребёнка калечите.

Братья Измайловы поют песни. Под большой раскаты оркестра.

0. Воскресенье

В стену ко нам постучали Измайловы. Мы денно и нощно стучим для ним, а они стучат ко нам. Это наша связь.

Я бегу для ним узнать, на чём дело.

Рамис, Рафис, Расим, Раис — на белых рубашках, на панамках равным образом на синих сандалиях. Дядя возвышенный говорит:

— Как Володя? Не хочет ли некто размяться не без; детьми? Такой вечер! Вот автор сих строк весь готовы.

Мой папаша спал. Но некто встал без дальних разговоров же.

— Да, да, да! — сказал он. — Немедленно! Мы идём прогуляться!

Это этак неожиданно!

Я ищу близкий костюмчик. Мой братушник Боба плачет. Он самопроизвольно отнюдь не может одеться.

— В чём дело? — говорит мама.

— Скорей, — говорит папа, — вечерок чудесный, возвышенный ждёт нас, будущее страны ждут, автор пойду умоюсь…

Мой папаня идёт умываться.

— Я отнюдь не пойму, — говорит мама, — симпатия но спал…

Папа муж одевается. Я одеваю Бобу.

— Сумасшедшие! — говорит мама.

Вот равным образом тётя Фатьма. Она нас торопит. У них лай из мамой. Им шлендать некогда. Им нужно поговорить. Все куда глаза глядят мешают. Всегда неграмотный дают разговаривать.

Мы идём бери бульваришко всей компанией. У нас замечательная компания! Разве не чета бывают компании? Четыре моих лучших друга — совершенно во белых рубашках равно синих сандалиях. Я во красных сандалиях, а Боба во коричневых. Боба несёт живой паровоз, а Рафис винтовку. У него замечательная винтовка. Её нашел мужик Али. Он всё может произвести — стул, стол, табуретку… У нас во прошлом году была ёлка огромная. Мы стали оценивать её — ну-кася никак! — ёлка всё срок падает. «Крест надо, — говорит папа, — идеже пишущий эти строки возьму его?» Мы ещё раз ставим ёлку на бочонок, а ёлка всё пора падает. Входит дядище Али, говорит: «У вам доски есть?» Мы говорим: «Какие доски?» — «Деревянные», — говорит он. Я принёс двум дощечки. А симпатия говорит: «Толще есть?» Я говорю: «Толще есть». Он говорит: «Тащи их». Он берёт сии доски: раз-два — равным образом обуза готов. Мы круглым счетом удивились! Соседи у нас нетрудно редкие. Мы ко ним ходим. Они ходят ко нам. Папа музыке учит Раиса, Рамиса, а Расим, Рафис ещё маленькие. А так папа римский их в свою очередь учил бы.

Мы идём для улица всей компанией.

А получай бульваре народу! Море как бы зеркало. Играет музыка. Папа держит меня несгибаемо ради руку, а автор этих строк иду в соответствии с барьеру. А вслед барьером море. Там катают держи катере.

— Кто со мной? — говорит папа. Он идёт главный сверху пристань.

Мы садимся на катер. Мотор тарахтит, равным образом автор едем. А ваш покорнейший слуга сижу от гармонистом. Он что есть силы играет. И поёт здорово:


Любимый городище может уснуть спокойно…

Я в свой черед пою, поют братья Измайловы. Все поют.

С моря починок выше- сполна во огнях. Будто фейерверк. Очень красиво!

Только жалко, ась? чуточку катались.

— Ещё хотим! — кричат братья Измайловы.

Катер идет ко пристани.

Брат моего Боба схватился следовать поручни. Еле-еле его оторвали.

Он идёт равным образом ревёт получай поголовно бульвар.

— Прекрати! — кричит папа. — Мне сие безграмотный нравится!

Мы заходим во тир.

Папа не без; дядей возвышенный стреляют. А нам безграмотный дают. Мы стоим смотрим, хоть безграмотный просим. Мы знаем: воспрещается мешать, раз в год по обещанию сыны Земли целятся.

— Все на десятку, — говорит папа.

Они заново целятся, а наша сестра смотрим.

— А идеже Боба? — говорит папа.

Мы выбегаем с тира. Папа даже если забыл свою премию.

Возле тира толпа.

— Что случилось? — говорит папа.

— Да вот, мальчонок потерялся. А идеже живёт, малограмотный знает. То лакомиться дьявол выпуск на дому помнит. А улицу симпатия забыл.

— Где настоящий мальчик?

Да что ли увидишь после этого мальчика! В подобный толпе! Мы, конечно, его безвыгодный видим. Зато пишущий сии строки слышим, наравне возлюбленный говорит:

— Я забыл свою улицу…

Ну понятно а сие Боба!

Ему говорят:

— Вспоминай, мальчик, сие во всяком случае важно.

— Сейчас, — говорит Боба, — вспомню…

Ему говорят:

— Ты неграмотный торопись. Вспоминай сверх волненья.

А спирт говорит:

— Я отнюдь невыгодный волнуюсь.

Ему говорят:

— Ты наворачивать хочешь?

— Хочу, — говорит Боба.

— Сыр хочешь?

— Сыр безвыгодный хочу.

— А конфету?

— Конфету хочу.

— Тебя мирово кормят?

— Плохо.

— Товарищи! Мальчика плохо кормят! Тебя весть плохо кормят?

— Очень.

— А нежели тебя кормят?

— Всем.

— Значит, твоя милость безвыгодный бываешь голодным?

— Бываю.

— Как а твоя милость бываешь голодным, даже если тебя во всем кормят?

— А аз многогрешный безвыгодный бываю голодным.

— Ты но сказал, что-то бываешь.

— А автор нарочно.

— Зачем но твоя милость нас обманываешь?

— Просто так.

— Ты всех обманываешь?

— Всех.

— Зачем но твоя милость сие делаешь?

— Просто так.

— Смотрите какой! Просто жуть! Ну да ребёнок!

Тогда батюшка сказал символически никак не целую речь. Он сказал:

— Товарищи! Это моего сын. Он сбежал изо тира. Давайте-ка ми его сюда! Я его отец. А болтает возлюбленный здорово. Это уже верно. Вы сие самочки заметили. И идеже лишь дьявол научился болтать! Просто диву даёшься! Я вижу, возлюбленный вас понравился. Но мы вы его невыгодный оставлю. Раз быстро некто муж сын.

Тогда безвыездно расступились. Мой батяня взял Бобу бери плечи. Пожелал по всем статьям успехов на работе. И наша сестра шагом марш домой.

А вознаграждение на тире осталась. Тут оборона всё для свете забудешь!

0. Мой понтифекс пишет музыку

Наш гора теперь дома. Сегодня спирт неграмотный идёт на музыкальную школу, идеже возлюбленный по большей части преподаёт. Сегодня у папы вольный день. Сегодня симпатия пишет музыку. В сие сезон у нас на хазе тихо. Мы не без; мамой ходим нате цыпочках. Брат моего Боба уходит ко Измайловым.

Наш батя пишет музыку!

— Тру-ру-ру! — напевает папа. — Та-та! Та-та-та!

Это правда, моя персона неграмотный люблю Клементи. Не архи люблю моя персона музыку. Но рано или поздно гора вона в такой мере из-за роялем поёт да играет да пишет ноты — ми кажется, симпатия сочиняет марш. Музыку мы безграмотный люблю, сие верно. Я люблю неравные песни. Те, почто поют солдаты. И полоса люблю, который гремят сверху парадах. Если бы папашка моего написал этакий марш! Я был бы весть доволен. Я папу просил об этом. Он ми обещал. Может быть, спирт не долго думая пишет убегать в целях солдат?

Может быть, автор этих строк увижу когда-нибудь весь кодло — всегда от винтовками, на касках, раз-два! раз-два! — всё-таки шагают перед громовой папин марш! Как сие было бы здорово!

— Ты пишешь марш? — говорю автор этих строк папе.

— Марш? Какой марш?

— Самый военный, — говорю я.

— Убери его, — говорит папа.

— Марш отсюда! — говорит мама.

Я иду держи балкон. Вижу девочку вместе с бантом. Подумаешь, бант! Папа мои пишет музыку! Может быть, марш!

— Тру-ру-ру! — поёт папа.

Ага, слышит, наверное! Пусть симпатия знает. Всё делает вид, сколько невыгодный слышит!

— Трам-там! — стучит папаша согласно крышке рояля.

Это воспрещается безвыгодный услышать.

Она поднимает голову. Но моя особа смотрю во сторону. Пусть возлюбленная знает!

Бам! — папаша стукнул по мнению крышке рояля. С таковой силой, что-нибудь автор этих строк пусть даже вздрогнул.

Бам!!! Бам!!! — спирт стучит кулаком объединение крышке.

— Ага! Ну, каково?

А симпатия только лишь бантом махнула.

Тогда ваш покорнейший слуга разозлился да крикнул:

— Эй, ты! Нечего на этом месте проходить! Слышишь? Нечего!

Расстроенный, моя персона ушёл из балкона. Я вижу, да папаша расстроенный. Он сидит, подперев рукой щеку. Такой поголовно печальный.

— Мама для кухне, — говорит он.

— Зачем ми мама?

— Тогда что хочешь, — говорит он.

Вот равно мама. Она говорит:

— Брось твоя милость это… Володя…

— Что бросить-то? — говорит папа.

— Эту твою… симфонию…

— Я но чувствую… здесь во никак не то… тута невыгодный то… а тута — то!

— Ну да брось, однажды всё далеко не то…

— Не всё безграмотный то…

— Всё равно.

— Как сие приблизительно — всё равно?!

— Я-то тогда ни около чём, — говорит ему мама.

— Ты ни подле чём, сие верно…

— И Петя ни присутствие чём, равно Боба.

— И Петя, равно Боба… — говорит папа.

Он смотрит сверху нас, а автор сих строк держи него.

— Дайте ми отдохнуть, — просит папа.

Но ему отнюдь не дают отдохнуть. К нам звонок. Это воспевающая небо Васильевна. Со своим сыном Мишей. Папа короче со ним заниматься.

0. Олимпиада васильевна да дядек георгий

Миша кривляется, строит рожи, показывает во всех отношениях язык. А папаша сидит не без; ним рядом, считает во такт: единовременно — и, двойка — и, три — и…

Занимается папочка бесплатно. Потому почто знакомый.

— Вы безоблачный человек, — говорит воспевающая небо Васильевна.

— Баловник дьявол у вас, — отвечает ей папа.

Она кричит сыну во ухо:

— Где совесть? Где совесть? Где хуй у человека?!

Он перестаёт творить рожи. Но ненадолго.

— Бессовестный! — кричит воспевающая небо Васильевна.

— Они всегда такие, — говорит папа.

— Все бессовестные, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Почему, думал я, его учат музыке? Почему меня учат музыке? Почему всех повсеместно учат музыке? Если десятая спица малограмотный хочет? Этого мы безграмотный был в состоянии понять!

— Вот тута вас подарок, — говорит воспевающая небо Васильевна.

— Бросьте ваша сестра это, — говорит папа.

— Нет, пожалуйста, ваш покорный слуга вам прошу.

— Я вам как и прошу, — отвечает папа.

— Нет уж, ваш брат позвольте…

Папа смеётся.

Мама моя говорит:

— Он странный. Вы невыгодный обращайте внимания.

— Я-то вижу… — вздыхает воспевающая небо Васильевна. Она по какой-то причине всё пора вздыхала.

За ней приходил её мужчина — мужик Гоша.

Миша точно по мановению волшебного жезла а вскакивал равным образом изумительный всю глотку вопил:

— Конец!

Он хотел скорешенько домой.

Дядя Гоша ходил до комнате.

— Где без дальних слов моряки? — орал он. — Нет теперь моряков! Это точно. Это однако факт!

— Что факт? — спрашивал папа.

— Слушайте дальше. Не перебивайте. Вы знаете голубку «Куин Мери»?

— Не знаю, — говорит папа.

— Так вот, ваш покорный слуга плавал нате этой голубке, для этой старой посудине. Под парусами, нет, получи всех парах! Мы неслись, ваш покорнейший слуга вы скажу, в духе черти! Сто восемдесят миль на час! Как вас сие кажется! Как сие поётся: «Пятнадцать персона для ковчег мертвеца, го-го-го» — так, кажется? Чудесная песня! Мда… эдак гляди сие было зрелище!

— Как интересно! — говорит мама.

— Я был на Африке, крокодилы так, не возбраняется сказать, да лезут, однако выше- брат, ему картеж на руки… ребята со нашей калоши…

— Чего? — спрашивал я.

— Ты помолчи, — говорил возлюбленный мне. — Так вот, значит, по отношению чём сие я? Да! Наш брандер возил опоссумов. Для разных после этого зоопарков. Вы видели опоссумов? Они вылезали с ящиков, гуляли сообразно палубе, равно как матросы. Мы кормили их. Вместе со ними резвились… Это милейшие звери!

— Как они выглядят?

— Очень мило, необычайно мило, носик кнопкой, хвостишко — чудесные! А при случае автор был во Марселе…

— Вы были равным образом там? — удивлялась мама.

— Я был везде! — отвечал дядечка Гоша.

— Интересный ваш брат человек! — говорила мама.

Он продолжал задумчиво:

— Я был во Лондоне равным образом во Амстердаме… Забыл, кстати, относительно опоссумов! Они, черти, жрут шоколад, ха-ха-ха!

Смеялся спирт долго. Потом глядишь прекращал внезапно. И начинал апострофировать кого ахти быстро:

— Каир, Стамбул, языки ми даются легко, во всех отношениях обязан морю, поездки, лианы, магнолии, кактусы… сербский, немецкий, французский…

— Хватит, — просил папа, — тогда невыгодный надо.

— Нет, благодаря тому же, ваш покорный слуга неграмотный устал.

— Я понял всё, — говорил папа.

— Ну хорошо, — соглашался он. — Дети ваши издревле пусть себя на здоровье заходят. Прошу! Им нужны сласти. Конфеты равным образом прочее.

— Спасибо, — говорил папа.

— Счёт, наравне во банке!

— Спасибо, — говорил папа.

воспевающая небо Васильевна безвыгодный слушала. Она ушла держи балкон. Она далеко не слушала дядю Гошу. Ей было неинтересно.

Я смотрю, а батюшка этакий усталый! У него тараньки закрываются. Он хочет спать.

Дядя Гоша всё ходит в области комнате. Он бьёт по части шкафу ладонью:

— Как вам в такой мере живёте?

Папа. Как?

Дядя Гоша. Ну, у вас, например, вышел шкафа.

Папа. Как нет, а сие что?

Дядя Гоша. Вот нынешний бэу ящик?

Папа. А что?

Дядя Гоша. Нет, моя особа вам никак не пойму, чай вы игра в карты во руки!

Папа. И пишущий эти строки безвыгодный пойму.

Дядя Гоша. Я в жизни не неграмотный пойму, в духе этак дозволительно жить!

Папа. Как?

Дядя Гоша. Вот так.

Мама. Да, да, да… моя персона ему говорила…

Дядя Гоша. Правда, здесь занятие играет хозяйка…

Мама. Я виновата?

Дядя Гоша. Я стрела-змея никак не знаю…

Мама. С моим больным сердцем…

Папа. Я вы прошу, прекратите!

Дядя Гоша. Ведь вы игра в карты на руки… Новейший шкаф… аз многогрешный на одном доме видел… Я вас добра желаю. Я с души, приблизительно сказать. Мне-то всё равно. Но сверху вашем бы месте…

Папа. Что в нашем месте?

Дядя Гоша. Я купил бы близко не лежал шкаф.

Папа. Ещё что?

Дядя Гоша. Купил бы отличную люстру. Ведь вас игра в карты на руки!

Папа. Скажи, пожалуйста, благодаря тому ми игра в карты во руки? Я абсолютно отнюдь не понял.

Дядя Гоша. Ведь твоя милость музыкант. Так сказать, художественно — музыкальное общее направление души. Правильно автор говорю? Я, брат, всё понимаю. Я вашего брата знаю. Культурный твоя милость индивидуальность alias нет? Ведь у тебя убирать деньги. Ты тратишь их безвыгодный туда. Понимаешь? Они безвыгодный тама идут! Ты подумай, однако автор интересах тебя, ради твоей а пользы, все же пишущий эти строки тебе токмо добра желаю!

А папочка спит. Он поуже ни плошки безвыгодный слышит. Так да безвыгодный узнает симпатия этого! Так равно бросьте возлюбленный истрачивать их никак не туда. Так равно отнюдь не купит шкафа муж папа. И люстру в свой черед малограмотный купит. Он спит. И синь порох никак не слышит. А то, в чем дело? слышал, — забыл. Что но делать. Такой личность мои папа!

Наши месячные уходят. Вздыхает воспевающая небо Васильевна. А папа римский спит.

Я иду прикрывать вслед за ними дверь. Даю бери разлука удар Мишке. Он кидается вручить ми встречный щелчок. Но поздно. Я души захлопнул дверь.

— Красивая женщина, — говорит мама. — А Гоша подобный романтичный!

А папашка спит.

0. Старик Ливерпуль равным образом папочка

Папа курил свою трубку. Дым с трубки шёл вверх, для потолку. Старик Ливерпуль дул получи как-никак да грыз сахар. У него целое щебенка целые. Мама спрашивает кто ни попало раз: «И равно как сие вас сохранили зубы?»

Он постукивает за зубам ногтями равно говорит, ась? ел крабов, омаров да жёлуди.

Папа муж равным образом говорит, что-нибудь симпатия ел жёлуди.

Мама машет рукой равно смеётся. Не верит возлюбленная во то, зачем папочка ел жёлуди.

— Дорогой Ливерпуль, — говорит мама, — что-то следовать чушь?

Они думали, что-нибудь ваш покорнейший слуга сплю, хотя пишущий эти строки безграмотный спал, а приоткрыл ажно чуточку дверь, с целью примечать их лица.

Старик Ливерпуль любит папу. Когда папаша муж плавал юнгой (это было давно), возлюбленный был во краях Ливерпуля. И несмотря на то сие было давно, гора помнит, какие затем были деревья, дома, хоть небо…

Старик Ливерпуль. Да, да, да, верно такое небо!

Папа. Я но помню.

Мама. Гоша с годами в свою очередь был.

Папа. Этот Гоша не мудрствуя лукаво болтун.

Мама. Ничего подобного!

Старик Ливерпуль. Где был Гоша?

Мама. Там, идеже да вы.

Папа. Никогда спирт вслед за тем отнюдь не был.

Мама. Как можно…

Папа. Я нисколько забыл. Он затем истинно был, успокойся.

Старик Ливерпуль. Был, да молва Богу!

Мама. А пишущий эти строки который говорю?

Папа. То но самое.

Мама. Ну приблизительно вот!

Все в полном молчании пьют чай. Только слышен хруст сахара.

Ливерпуль. В мире теперь тревожно. А рано или поздно Гесс перелетел во Англию…

Папа. Это было давно. А вишь Гитлер — сие поуже безграмотный Гесс…

Мама. У нас подлунная из фашистами.

Папа. Какой может взяться шар земной вместе с фашистами! В таковой подлунный мир пишущий эти строки всего ничего верю.

Мама. Как сие твоя милость невыгодный веришь? Мир снедать мир.

Папа. Что верно, в таком случае верно…

Почему во мире тревожно? Кто этакий Гесс? И ещё таковой Гитлер… Всё было приблизительно интересно! Но взять в толк мы малограмотный был способным ничего.

Ворочается мои кровник Боба. Он лежит неподалёку со мной во этой но комнате. Он встаёт предисловий со кровати, идёт ко дверям. Приоткрыв дверь, говорит Ливерпулю:

— А ваш брат можете искусать песок?

Все смеются. Боба бежит обратно.

Мама накрепко закрыла двери. Теперь моя особа нуль малограмотный вижу. Только малость слышу:

— «Мария» утонула на тысяча девятьсот семнадцатом…

— Если Гесс перелетел во Англию, в таком случае сие значит…

— Чёрт его знает, аюшки? сие значит, хотя факт, который симпатия тама перелетел…

Я слышу хруст сахара, вижу омаров во больших красных шапках, шхуну «Марию», Гесса, какой летит во свою Англию, сыплет поверху сахарный песок получи шхуну, равно голет «Мария» тонет…

00. На дачу!

Мы всё-таки едем получи дачу!

— В Москву бы поехать, — говорит папа.

— В какую Москву? — Мама далеко не понимает.

— Мы сошли бы во Москве в Казанском вокзале… что, что ли было бы плохо?

— К чему всё это? — Мама малограмотный понимает.

Мой гора во Москве родился. Он хочет во Москву. Он издревле вслед за тем далеко не был. Он отдельный бадняк во Москву хочет. А мамашенька безграмотный хочет. Она на этом месте родилась. Она любит дачу. И ваш покорнейший слуга люблю дачу. Кто дачу безграмотный любит! Я люблю равным образом Москву. Кто Москву малограмотный любит! Но что такое? а делать! На дачу ми равно как хочется.

Мы стоим неподалёку аппаратура получай улице. Все наши принадлежности во кузове. Мама не без; Бобой сели во кабину. Папа всё говорит относительно Москву. Это из ним бывает.

— Я спешу, — говорит шофёр.

Мама снег возьми голову говорит:

— Где подшипник равно чайник?

Я бегу после подушкой да чайником.

— Не не волнуйся створить дверь! — кричит мама.

Подушка огромная. Трудно бежать. Я теряю крышку ото чайника.

— Она грубо звякнула, — говорю я.

— Поищи её! — кричит мама.

Нас провожает все улица. Здесь, конечно, всегда братья Измайловы. И часть мальчишки. Они до этого времени бегут получай лестницу. Ищут после нашу крышку. Шофёр говорит:

— Это ми надоело.

— Вы но видите, — говорит папа.

— Я-то вижу, — говорит он.

— В чём а дело! — говорит папа.

Наконец покрышка найдена. Я лезу на кузов. Любой хочет наездничать во кузове! Братья Измайловы едут завтра. Они едут во пионерлагерь. Но их повезут во автобусе. Они неграмотный поедут во кузове.

— Отойдите! — кричу я. — Ведь сие машина, а малограмотный какая-нибудь со временем повозка!

— Ой, — кричит папа, — ведрышко забыли!

Я бегу вслед ведром. Подаю удойник папе.

— Ничего малограмотный забыли? — кричит шофёр.

К нам спешит Ливерпуль.

— Чуть-чуть отнюдь не опоздал, — говорит он.

Старик Ливерпуль во всех отношениях жмёт руки.

Мы трогаем вместе с места.

Все мальчишки бегут вслед нами. Кричат вещь равно машут руками. Вотан Ливерпуль остался. Он есть смысл смотрит нам вслед…

А да мы из тобой хорошенько едем! Ветер свистит. Волосы у папы растрепались. И у меня растрепались волосы. Уже нашего в домашних условиях отнюдь не видно. И всех мальчишек равно Ливерпуля…

Папа сразу посмотрел получи меня — пишущий эти строки бери папу. И ты да я рассмеялись. Не оттого, что такое? растрёпаны волосы. Не поэтому. А нетрудно так. Это сильно — катить получи дачу, когда-никогда батяня рядом, вишь здесь, нате вещах, — вас себя малограмотный представляете!

Жаль, что-нибудь днём едем. Лучше бы ночью. Тогда наши глаза горели бы. Но днём светло. Это как и неплохо. Очень горестно сказать, что такое? лучше!

Вдруг аз многогрешный вспомнил относительно девочку не без; бантом… Эх, был бы моя персона пиратом! Вот приближенно мчался бы аз многогрешный на своей шхуне… Бьют волны, равным образом голет качается… Там на почтительном расстоянии виден корабль… В нём едет дев`онька из бантом… Со мной единый отряд… Я беру на полон корабль… «Ах, сие вы! — скажу я. — Ну что-нибудь ж, здравствуйте!» — «Ой, — вскрикнет она. — Дайте ми воды…» Я скажу: «Я вам всех отпускаю. Плывите себя получи здоровье! Куда ваши лупилки глядят…» Она скажет: «Ой, ваш брат экой благородный! Просто ужотко олигодон некуда! Я остаюсь не без; вами. Я влюблена!» — «Хорошо, — скажу я, — пожалуйста, в качестве кого хотите…»

Стучит магеринг по части кастрюлю. Звенят ложки равно вилки во мешке. Звенит лючина чайника.

Мы выезжаем с города. Куда ни глянь — вышки. Целый цех вышек. Где-то тогда приходится фигурировать дядька Али. Может быть, возлюбленный меня видит.

Мы едем берегом моря. Лодки во сулу равным образом нате песке. И белые чайки по-над морем. И сети. И скалы.

Мы едем насквозь виноградники. Блестит трасса в солнце. А за бокам виноградники.

Мы едем абсолютно подле не без; поездом. Мы мчимся, равно товарняк мчится — кто такой кого перегонит.

Едут против нам машины. Мы едем встречь машинам.

Идут встречь нам люди. Мы едем насупротив людям.

Орёт осёл.

Кричат бараны, равным образом блеют козы.

Кудахчут куры, кричит петух.

Наша порция уж нисколько рядом!

01. На даче

На даче у нас виноградники, инжировые деревья да айвовые деревья, а после деревьями да виноградниками много синее, а подчас зелёное, а от случая к случаю моросит да буря — серое. Вот какое сие море! А пыль подо ногами горячий. Но для этому ваш покорнейший слуга привыкну. В прошлом году ми что-то около жгло циркули — вас себя малограмотный представляете! А затем ваш покорный слуга привык да ходил себя сколечко влезет. У нас держи даче снедать бык. Он во сарае. Его манить Алёша. Я видел его исключительно во щёлку сарая. Огромный бык. Рога — во! Говорят, весть злющий. Тётя Эля, сама наша, рассказывала. Он сломал двойка забора, двоих забодал, беда сколько бед натворил. Бык страшнейший, неужли легко жуть! Иногда спирт вполголоса ревёт. Тогда ми становится страшно. Я бегу ото сарая подальше. Я хватаю палку да жду. Я навеселе его повстречать отважно. Мы только лишь былое приехали, а тётя Эля сейчас нам сказала:

— Смотрите, выше- апис опасен!

Мама сказала:

— Как опасен?

— Свирепый он. Не допускайте детей. Чтоб они портун во грязь безграмотный открыли.

Мама сказала:

— Слышите?

Я-то плита отнюдь не открою. Вот Боба — спирт может. Что ему бык! Ему всё равно. Странный симпатия человек! Я безвыгодный верю, ась? ваш покорнейший слуга был таким, равно как он. Хотя ми говорят, зачем моя особа был таким.

Я в тот же миг стою на винограднике. Вижу колонна вдали, кипень дым. Слышу шум колёс. Кричат, кружатся на небе птицы. А солнце-то будто костёр горит! Вся единица моя тёплая. Мне бы во много сейчас!

Но матерь меня одного малограмотный пускает. Очень жаль, что такое? тута перевелся со мной братьев Измайловых!

Вон сидит бери заборе мальчишка — огулом чёрный. Нужно вместе с ним познакомиться. Непременно ваш покорнейший слуга загорю, как бы он. Чего бы ми сие ни стоило!

Я стою во винограднике. Это здорово, что-нибудь пишущий сии строки сверху даче! Скоро выше- каталок поспеет. Мы будем кушать его почем хотим. Пока неграмотный наедимся. Папа меня эдак учил: «Ты берёшь во шуршалки кисть. Вот так, а прочий рукой ягоды рвёшь. И кладёшь их во рот. Ты набираешь их невозмутимый рот. Как не запрещается больше. Потом — раз! — надави весь зубами. Ты понял? Вот во вкусе едят виноград!» Каждый годочек спирт повторял: «Погоди. Пусть возлюбленный только лишь поспеет. Я покажу тебе, в духе сие делается. Пусть симпатия всего поспеет!» — «Это замечательно!» — говорил я. «Ещё бы! — говорил папа. — К тому а твоя милость можешь его сушить. Вон получай пирушка плоской крыше. Брезент расстели да суши. Зимой всех угостишь». Каждый время пишущий эти строки собирался сушить. Но в такой мере да отнюдь не сушил ни разу. В настоящий годик моя персона насушу двойка мешка, alias три, alias даже если четыре…

Сейчас папаня на городе, сколько а делать! У нашего папы работа. Он далеко не может всё пора являться не без; нами. Приедет симпатия всего ко вечеру. Я увижу издалече поезд. Со всех ног пишущий эти строки помчусь ко калитке. Чтобы встретиться его получай дворе.

Я стою во винограднике. Скоро целый ркацители поспеет, фига поспеет, квитовое яблоко поспеет, гранаты поспеют… Я хоть пеон сочинил:


Солнце светит, равным образом лавина сверкает,
И квитовое яблоко равным образом смоква поспевает,
И растёт, равно растёт виноград.
Как аз многогрешный рад! Как ваш покорнейший слуга рад! Как автор рад!

Мама ищет меня сообразно саду. Она держит ради руку Бобу. Вы слышите? Мама зовёт меня.

Я иду маме навстречу.

02. Мой батюшка равным образом Алёша

Таким автор этих строк неграмотный видел папу. И мамонька его никак не видала таким. Он шёл странной походкой, сполна во пыли, а на портфеле, во руках да умереть и неграмотный встать всех карманах — малограмотный махом наша сестра поняли, ась? это!

— Это редиска, — сказал я.

— Редиска?!

Зачем папе столько редиски?

Тут было чему удивиться!

Мы стоим возьми веранде равным образом смотрим держи папу. Он нас в свою очередь видит. Кричит нам:

— Я был в базаре!

Он куда весёлый. Машет портфелем. Редиска летит закачаешься постоянно стороны.

Мой батя был пьяный.

Мы сие из мамой увидели.

— Что сие значит? — кричит ему мама.

А понтифекс — дьявол был таким весёлым! — прошёл всё двор, напрямик ко двери сарая, открыл эту проем равно позвал быка.

Мама приблизительно испугалась! Ещё бы! Тёти Эли в отлучке дома, её мужа нету, они что один на городе — который но делать?

— Иди-ка сюда, — зовёт папаша быка.

Бык далеко не идёт.

— Эй, Алёша! — кричит ему папа.

Бык выглядывает с дверей.

— Алёша! Кому говорю!

Тогда полорогий пошёл лично ко папе.

Он идёт напрямик для папе, а папаша кричит равно ногой ажно топнул, равно опять редиска попадала.

Бык бесконфликтно к лицу для папе. А гора для земле нагнулся. И собирает редиску.

Бык ждёт, в отдельных случаях спирт поднимется.

— Эх, Алёша, Алёша… — говорит папа.

— Уходи! — кричит мама. — Скорей уходи! Пока симпатия ест!

А папочка — спирт даже если никак не слышит. Он равно безвыгодный думает уходить.

— Ешь, ешь, — говорит возлюбленный Алёше.

Алёша ест вместе с удовольствием.

— Теперь прогуляемся, — говорит папа. Он берёт из-за сам сосуд быка да тащит его прогуляться. И налетчик идёт вслед за тем вслед папой.

Папа делал мир сообразно двору. Бык шёл ради ним равным образом ел редиску.

— Люблю лето, — говорил папа, — замечательное тогда лето. И свет после этого замечательное. Но во Москву всё а хочется. Я с годами родился… Там в свою очередь глотать солнце… конечно… хотя неграмотный на таком количестве…

— Ты а пьяный! — кричит ему мама.

— Сейчас автор этих строк приду! — отвечает папа.

Я хочу струить приманка воды для папе. Но мамусенька меня здорово держит после майку.

— Что симпатия делает!!! — кричит мама.

А папаня малограмотный слышит. Он ходит в области кругу. Бык ходит ради ним. Ест редиску. И слушает папу.

— Охота на Москву… Там по зиме целый ряд снегу… А летом? Ну… в летнее время вслед за тем в свой черед тепло. Ну, неграмотный так, в духе здесь… Это верно…

Бык смотрит держи папу. Редиска весь кончилась.

— Нет, — говорит папа, — твоя милость пойми: солнцепек дальше равным образом есть… хотя отнюдь не во таком количестве…

Мне неизвестно почему смеху будет! аж стало. Что гора всё повторяет? Любой поймёт, инда бык. Что возлюбленный всё повторяет?

Бык вроде заорёт! А папаша его хлопанье ладонью согласно шее. И торговец замолчал.

— Тоже мне, — говорит папа, — вздумал орать! Мы безвыездно покрикивать можем. Ты выгодно отличается послушай. Тебе особа говорит, беспричинно твоя милость слушай… И далеко не ори! Так равным образом знай. Что орёшь? Тоже мне, разорался!

Бык любовно смотрит держи папу.

— Ну, почто уставился? — говорит папа. — Не написал автор хорошей музыки. А почему? Сам никак не знаю… Хотя ми спокон века хотелось… И пусть даже не долго думая бог хочется! А феб в этом месте есть, сие верно… А после этого неграмотный на таком количестве…

Тут вот баз входят дядища Багир, тётя Эля равным образом неизвестный ещё.

— Вай! — говорит тётя Эля.

Дядя Багир кричит:

— Бык! Смотрите!

— А, — говорит папа, — сие вы!

— Осторожно! — кричит ему мужик Багир.

— Чепуха, — говорит папа, — всё чепуха…

Он бросает должность министра равно идёт непосредственно ко нам.

Бык рвёт папин портфель. Летят ноты объединение ветру…

— Что со тобой? — Моя матерь плачет. Она коренной в один из дней видит папу таким. — Что не без; тобой сегодня?!

— Ничего, — говорит папа, — всё Ливерпуль… Ливерпуль меня угостил… симпатия меня угостил. За успех… дьявол безграмотный прямо так…

— За каковой успех?!

— Ну… по образу ведь есть? — сказал папа. — Я ради успех…

Папе внезапно таким образом плохо.

03. Очень косушка лидер

Я пошёл вглядеться виноград. Я-то знал, что такое? возлюбленный ещё зелёный. Но моя особа хотел ещё единожды поглядеть. Вдруг ваш покорный слуга вижу: бежит в соответствии с дороге мальчишка, кругом пылеподавление столбом равно жара такая, а возлюбленный орёт:

— Война! Война!

Мама также вышла с дому. Она слышит сие да ми говорит:

— Вот неприменимый мальчишка! Вчера в свой черед кричал: «Пожар! Пожар!» А никакого пожара безвыгодный было.

04. Ещё одна шкалик вожак

Папе для вечеру следовательно лучше. Он пошёл бери гавань для поездов прогуляться. Он спокон века ходил возьми гавань для поездов прогуляться. Уж куда любил дьявол вокзалы! Сядет в дальнейшем где-нибудь нате перроне да всё сидит, отдыхает.

Вернулся некто беда быстро. Мой папаня вошёл да сказал одно слово:

— Война!

Он отнюдь не любил бредить бессчётно слов. Такой был смертный муж папа!

05. Домой

Мы уезжаем не без; дачи.

Мне ужас вот досада дачу. Жалко ми семильон — некто ещё неграмотный поспел… Жалко ми расходиться со морем…

Но наша сестра уезжаем.

Завтра едет для поприще свой папа. Мы будем его провожать. А без дальних разговоров пишущий сии строки садимся во машину. И едем во обратную сторону.

Мы едем сообразно праздник а дороге. Опять еду автор этих строк от папой во кузове. Но благодаря тому ми никак не весело? Мне инда неинтересно. Хотя еду ваш покорный слуга на книжка а кузове. И ми могут заново однако завидовать…

— Дождь будет, — говорит папа.

— А по образу а мы?

— Так же, в духе равно сейчас.

— Но фактически дождь…

— Ну да зачем же?

— Но ты да я тогда промокнем…

— Промокнем…

А твердь еще ничуть серое. И не перестает пошёл.

Папа моего достаёт одеяло. И пишущий сии строки накрываемся. Мы сидим перед одеялом. А ситничёк хлещет равным образом хлещет возьми нас. Всюду льётся вода. Наши вещи, наверное, промокли…

Мы под на темноте. Я гляжу во щёлку да вижу косохлест — значительнее ваш покорный слуга нуль никак не вижу.

— Дурацкий дождь, — говорит папа, — чёрт бы его побрал…

— Плохо, — говорю, — в отдельных случаях едешь равным образом ни плошки далеко не видишь.

— Это верно, — говорит папа, — далеко не аспидски хорошо…

— И когда-когда не перестает — равно как плохо.

— Тоже плохо, — говорит папа.

— И от случая к случаю лапти мокрые.

— Тоже верно, — говорит папа.

— Ты благодаря тому ми эдак отвечаешь?

— Как?

— Ну, в одно красота время скучно…

— А тебе весело?

— Нет, ми по какой-то причине невесело.

— Потому ась? дождь?

— И дождь, равным образом война. Всё вместе.

— Но я победим? Ведь верно?

— А в качестве кого же!

— Эх, — говорю, — пожалуйста всё же! Трах-бах! — самолёты, танки…

Одеяло вместе с нас немножечко безвыгодный свалилось. Папа поправил его равным образом сказал:

— Ну, ну, ну, неграмотный махай руками.

— Тебе каску дадут? — говорю.

— Дадут, — говорит папа, — всё дадут.

— Она ведь, наверно, железная. Даже стальная. Как твоя милость думаешь, касочка стальная?

— Стальная, — говорит папа.

— Ты ходи во каске, — говорю, — единовременно симпатия стальная.

— Обязательно, — говорит папа.

А косохлест всё льёт да льёт.

А да мы со тобой всё едем.

06. До свидания, папа!

Я, мама, Боба стоим бери балконе.

Мы глядим на темноту — всё окрест темно, во нашем городе затемнение. Там во темноте моего папа. Мы слышим папины шаги, ми кажется, автор этих строк его вижу, видишь возлюбленный обернулся, махнул нам рукой… Он токмо что-нибудь вышел изо дому. Только что такое? со нами простился. Он уходит всё дальше, туда, во темноту.

— До свидания, папа! — кричу я.

— До свидания, папа! — кричит Боба.

Только мамусечка нужно со нами молча.

Я кричу на темноту:

— До свидания!

Боба машет двумя руками. Темнота-то какая! А возлюбленный всё машет. Будто гора его увидит…

…Шагов папы далеко не слышно. Наверное, спирт свернул вслед угол. Мы вместе с Бобой кричим:

— До свидания, папа!

Мой папаша ушёл держи войну.

Мы отвал из балкона.

07. Папы не тут-то было

С утра отечественный автомат звонит. Все спрашивают: «Уехал?» — «Вчера, — говорю, — уехал». — «На фронт?» — спрашивают. — «На фронт», — говорю. «Как жаль, — говорят, — отнюдь не успели проститься!»

Быстро муж папочка уехал. Никто малограмотный успел от ним проститься.

Звонят равно звонят. Мамы нету. Я по всем статьям отвечаю. «Как, — говорят, — еще уехал?» — «Вчера, — говорю, — уехал». — «На фронт?» — говорят. «На фронт», — говорю.

Опять звонок.

— Ваш зачинатель дома?

— Нет, — говорю, — спирт уехал.

— А от случая к случаю приедет?

— Не скоро.

— А камо спирт уехал, когда сие безвыгодный секрет?

— Это отнюдь безвыгодный секрет. Он получи и распишись войну уехал.

— На какую войну?

— Вы что, отнюдь не знаете, что такое? неотложно война?

— Некрасиво не без; его стороны, некрасиво!

— Что некрасиво?

— То, который возлюбленный уехал.

— Почему но некрасиво?

— Он ми должен, а самоуправно уехал.

— Чего должен?

— Кое-что должен.

Тут пишущий эти строки стоймя растерялся. Просто безграмотный знал, ась? ответить. Словно папаша сбежал возьми войну с него. Просто меня раздражительно взяло.

— Кто, — спрашиваю, — говорит?

— Не узнал, карапуз? Ну, адью здоров!

Теперь узнал. Это верзила Гоша.

Когда меня поначалу спрашивали: «Ты кого любишь?» — ваш покорный слуга отвечал: «Папу, маму равно дядю Гошу».

Но сие было раньше.

08. Я вижу папу

Мы из Бобой едем во поезде. Мы едем от ним на Баладжары ко папе.

Всё в такой мере аллегро случилось! Так неожиданно! Вдруг звонит папа. Я зараз безграмотный понял, кричу:

— Что вы нужно?

А спирт говорит:

— Мне нужен Петя.

Я кричу:

— Петя вам слушает!

А дьявол говорит:

— Папа вам в свою очередь слушает.

Я как бы заору:

— Где ты, папа?

Он говорит:

— Недалеко.

Я кричу:

— Как в фронте?

А некто смеётся.

— Мы ещё, — говорит, — безграмотный получай фронте. Мы до дороге получи фронт. Эшелон свой нонче во Баладжарах. Мы в этом месте доколь задержались. Как после этого у вас? Всё во порядке?

— Конечно, — кричу, — всё во порядке!

Папа всё маму ждал. А её безвыгодный было. Тогда батя сказал, что такое? дьявол всех нас целует, с тем наша сестра были дружны, чтоб моя особа слушал маму равным образом Боба чтоб слушал, да папаня повесил трубку.

Значит, батюшка ото нас капли близко! То кушать бери первой станции. Там, наверное, артиллерия равно танки. Целый электричка военных. Папа безграмотный был военным, при случае уезжал. Он был во своей старой одежде. И пистолета у папы безграмотный было. И несчастный каски далеко не было. А безотлагательно он, наверное, на каске. И бульдог держи боку. Поглядеть бы нате папу!

Но папашка немедленно на Баладжарах.

А моя особа в этом месте сижу. Просто глупо, от случая к случаю папа римский там, а аз многогрешный здесь. Тем больше спирт вместе с целым войском. Тем паче симпатия во Баладжарах. Прямо, дозволено сказать, ничуть рядом!

Я говорю Бобе:

— Слушай, твоя милость можешь как ни в чем не бывало сидеть?

— Где сидеть? — спрашивает Боба.

— Ну, околесица невыгодный трогать.

— Чего невыгодный трогать?

— Ничего, — говорю, — неграмотный захватывать равно отнюдь не трогать, а попросту сидеть, можешь твоя милость иначе нет?

— Почему? — говорит Боба.

— Я для папе еду!

— И моя особа хочу для папе, — говорит он.

— Ну тогда, — говорю, — собирайся! Быстрей!

…И чисто пишущий сии строки не без; ним едем на поезде. Правда, да мы не без; тобой от ним разбили копилки — его мопса равно мою кошку. Попадёт нам вслед за сие с мамы. Но зато да мы не без; тобой купили билеты. Мы едем со настоящими билетами. Как настоящие пассажиры. Нам нисколько никак не вот жалость копилок.

Очень не торопясь едет поезд. Ползёт еле-еле. Скорей бы! А так батюшка нас никак не дождётся. Уедет симпатия со своим войском.

Боба заснул. Пусть спит, присест лицо хочет спать.

Я смотрел на окно, а далее перестал: несложно ми никак не до самого этого. Здорово, что-то автор сих строк немедленно едем для папе! Он, наверное, удивится, скажет: «Как сие ваша милость против всякого чаяния здесь?!» Я скажу: «Я сделано вконец никак не маленький. Ты ми самопроизвольно говорил. В чём но дело?» Папа, когда-когда уезжал, сказал, зачем я, во общем, еще полностью взрослый, потому как нашествие равно так как моя персона старший. Что ужак после этого нас ругать! Тут ругай безграмотный ругай, всё равно. Раз приехали.

Я стал варить для папу. Как папочка ми рисовал корабли, такие замечательные, от парусами. Лучше всех кораблей была голет «Мария». Тут батяня изо всех сил постарался. Ведь спирт плавал возьми этой шхуне. Он её до слова знает. «Я далеко не художник, — говорил папа, — хотя автор постараюсь». Он этак издревле говорил, рано или поздно ми рисовал. Но паче этой шхуны некто шиш безвыгодный нарисовал. Когда симпатия рисовал её, автор подумал: «Вот что-то около отнюдь не художник! Настоящий художник». Вы бы видели оный рисунок. Замечательный был рисунок. Я его променял для мяч. Если бы сие был бузовый рисунок, аль ми дали бы мяч? Ни вслед в чем дело? бы неграмотный дали. Вот какой-нибудь сие был рисунок!

Потом автор для другое вспомнил. Как папашка войну рисовал: идут на сеча солдаты, хоть где палят артиллерия равным образом несть убитых. Он всех москаль рисовал во больших касках. В большущих таких зелёных касках. Но тогда их всё непропорционально убивали. Хотя всё-таки они были во касках. Называл сие батюшка «баталией».

Я целую вечность думал оборона это.

Как-то ваш покорнейший слуга отнюдь не могу невыгодный думать. Я всё промежуток времени чего-нибудь думаю. Правда, чаще общей сложности чепуху разную, от времени до времени самовольно удивляюсь — на правах сие автор этих строк такое думаю. Какой-то я, во общем, задумчивый. Только когда-когда аз многогрешный на король спорта играю, иначе при случае на воду прыгаю, иначе говоря нет-нет да и пою песни, в таком разе мы ни ложки неграмотный думаю. Я если на то пошло нетрудно прыгаю на воду, играю на король спорта равно пою себя песни.

Я всё думал равным образом думал, равно Боба проснулся.

— Это что, — говорит, — камо да мы не без; тобой едем?

— Мы, — говорю, — едем для папе.

— А куда, — говорит, — пишущий сии строки ко папе едем?

— Мы, — говорю, — едем во Баладжары.

— Я, — говорит, — дремать малограмотный буду, крата пишущий сии строки едем на Баладжары ко папе. Я глянуть хочу, наравне автор сих строк подольщаться будем. Я папу во окно увижу.

Он посидел, посидел, а далее говорит:

— Баладжары какие?

— Большие, — говорю.

Тогда возлюбленный абсолютно успокоился. И стал во время смотреть.

Смотрел он, смотрел равным образом ещё раз заснул.

Качается паровик ужасно. Любой туточки заснёт. Это мы такой, на общем, выносливый. Как Чапаев погиб, слыхали? Часовые-то совершенно уснули. Белые для ним подкрались равно всех — раз! раз! — закололи. И для Чапаева бросились. А Чапаев-то спал, равным образом чапаевцы спали. Проснулись — хоть где стреляют. Совсем вблизи белые. Оттого равным образом погиб Чапаев. А в таком случае симпатия в жизнь не малограмотный погиб бы. Он вплоть до этих пор бы жил. Может быть, симпатия пришёл бы для нам во гости. Чтоб потрепаться от папой. Спросил бы меня: «Ну, в духе живёшь?» — «Хорошо живу, соотечественник Чапаев!» — сказал бы я. «И живи сверху здоровье! — сказал бы Чапаев. — Ещё отличается как небо через земли обретаться будешь!» — «Товарищ Чапаев, — сказал бы я, — равно как бы ми случаться таким, наравне вы? Очень не терпится ми случаться Чапаевым!» Что бы симпатия ми ответил? Он, может быть, стал бы рассказывать. Про отличаются как небо и земля конные атаки. Как скакали они неразлучно со папой, впереди лишь конного войска.

Мне заснуть нельзя. Я могу Баладжары проехать. Как-никак всё но первая станция. Я на общем-то ахти выносливый. Эх, являться бы ми часовым! Дали бы ми винтовку. Глядел бы ваш покорнейший слуга вдаль. Я бы неусыпно глядел. Никогда неграмотный подвёл бы Чапаева…

Вон дядя на углу спит. Рядом со ним корзины. Я стал думать, ась? на корзинах. Сейчас целое набирают продукты. Несут равно везут ась? попало. Там может быть:

индюки,

мыло,

сахар,

гуси,

курицы,

утки,

зайцы равным образом поросята,

маленькие козлики (хотя они могут тама далеко не поместиться),

варенье,

печенье,

яблоки,

груши,

конфеты,

колбаса,

лук,

огурцы,

селёдка…

Надоело ми думать. Откуда автор этих строк знаю, почто дальше может быть!

Поезд стал льстить ко Баладжарам. Я разбудил Бобу, да пишущий сии строки пошли.

Рельсов-то сколько! Гудки, свистки. Играет грубо гармошка. Поют песню:


Любимый место может отдыхать спокойно…

Мы из Бобой идём повдоль большого состава. Во всех вагонах военные. Очень хоть в петлю полезай выискать на этом месте папу!

Скоро нас окружили военные. Вотан дал нам клин колбасы. Замечательная была колбаса! Я подобный колбасы отроду невыгодный ел. Настоящая военная колбаса! Мы вместе с Бобой её за единый вздох съели.

Мы хотели далее идти. Искать папу. Но тутовник паровозище загудел ась? питаться силы. Все стали оседать во вагоны. Поезд тронулся да пошёл, попервоначалу тихо, а опосля быстрей равным образом быстрей…

И здесь мы увидел папу.

Это был папа, честное слово! В военной форме, на пилотке. Боба отнюдь не видел его, а ваш покорнейший слуга видел. Мой гора стоял бери подножке вагона. Он, кажется, нас заметил, пусть даже крикнул нам что-то. Но ваш покорнейший слуга безграмотный расслышал, ась? возлюбленный крикнул. Вагон бойко промчался мимо. Я уверен, что такое? сие был папа. Он махал нам, равно мы побежал ради вагоном, а товарник поуже что есть силы мчался…

09. Обратно на флэт

Обратно да мы от тобой шли согласно шоссейной дороге. Я думал, этак хорошенького понемножку быстрее. Сначала мы пел: «Солнышко ясное, наша долгоденствие прекрасная!» Потом сверху спине тащил Бобу.

Я отнюдь не был в силах его целую вечность тащить, равным образом да мы из тобой сели в камень. Кругом жёлтая степь.

Вся ежовник сгорела с солнца. Мчатся мимо машины. Проехал танк.

Боба равно как заорёт:

— Папа едет! Вон папаша едет!

Он решил, почто батяня на танке. Почему дьявол приближенно решил, ваш покорный слуга безграмотный знаю. Он стал эдак орать, аюшки? автор этих строк думал, возлюбленный лопнет. Хотел пробегать затем следовать танком.

Вы бы видели, вроде симпатия орал, — шаланда инда остановился.

Шофёр говорит:

— Вы, ребятки, чего?

— Мы, — говорю, — к родным пенатам идём.

— А младенец чего?

— Папа отечественный на танке уехал, — говорит Боба.

— Врёт спирт всё, — говорю, — ни на каком танке дьявол малограмотный уехал. Он во вагоне уехал.

Шофёр говорит:

— Всё ясно, несмотря на то невыгодный совсем. Ну, садитесь, живо!

Мы сели для нему на кабину. И изумительный поголовно сердце помчались.

— Значит, вам тогда одни, — говорит шофёр.

— Мы, — говорю, — для папе ездили. Мы прощаться папу ездили.

— Ах смотри оно что! — говорит шофёр. — А мамусенька где?

— Мама дома, да мы от тобой самочки пошли.

— Ну да ну! — говорит шофёр.

— Папа свой ротмистр Красной Армии, — говорю.

— Совсем хорошо, — говорит шофёр.

— Он вместе с Чапаевым воевал, — говорю.

— Да ну! — говорит шофёр.

— Честное слово! Воевал дьявол не без; Чапаевым, а Чапаева затем убило…

— Прямо не без; ним около воевал?

— А что же, — говорю, — отдельно, в чем дело? ли, знамо рядом!

— Интересно, — говорит шофёр.

Ему адски понравилось, ась? выше- папа римский от Чапаевым воевал. Только симпатия хоть сколько-нибудь отнюдь не верил.

— Что, безвыгодный верите? — говорю. — Очень хоть напрасно! А ещё папаня был моряком. Он получи и распишись шхуне «Мария» плавал. Он эту шхуну ми рисовал. Замечательная была шхуна! Парусов — тысяча! Мачты — во! — громадные такие мачты, а паяльник длиннющий-длиннющий… Только сие давнёшенько было…

— Ну равно ну! — говорит шофёр.

— А не вдаваясь в подробности гора мои безвыгодный военный. И неграмотный моряк. Это вперед симпатия был моряком. А немедленно гора мои музыкант. Он хоть музыку пишет. Только у него безграмотный весть получается. Но симпатия всё равняется пишет. А маменька говорит: невыгодный стоит, крата безграмотный получается. А ваша сестра в духе думаете, стоит?

— Ну равно врёшь но твоя милость всё, — говорит шофёр. — Вроде маленький, а обманывать горазд. И шхуну приплёл, равным образом Чапаева, а шелковица ещё сия музыка…

— А вы, — говорю, — у Ливерпуля спросите, дьявол вы скажет.

— У кого?

— У Ливерпуля.

— Что сие вслед Ливерпуль такой?

— Как, — говорю, — кто именно такой? Ливерпуль — сие Ливерпуль…

— Я, — говорит, — не без; тобой болтать малограмотный буду, коли твоя милость ми будешь глупости говорить…

Я говорю:

— Вот приедемте, пишущий эти строки вы со ним познакомлю.

— С кем?

— С Ливерпулем.

— Что это, ара такой, который ли?

— Не хотите, никак не верьте, — говорю, — равно как хотите.

— Да согласованно уж, — говорит шофёр.

— Вы в чем дело? везёте? — спрашивает Боба.

— Песок, — говорит шофёр.

Боба его для сахар стал расспрашивать: сколько из-за песок, питаться ли со временем ракушки, слабо нынешний пыль везут.

Шофёр ему отвечал всё на шутку, равно Боба был ужас доволен.

— Я, — говорит Боба, — хочу тама на кузов, на песок, а ваш брат после этого поезжайте, с вашего позволения мне, пожалуйста, во песок.

Ему, конечно, безвыгодный разрешили, да дьявол всё дулся.

Шофёр нас довёз впредь до дому. Пожал ми да Бобе руки, передал хелло Ливерпулю.

И пишущий сии строки до хаты побежали.

Ой, в чем дело? тогда было! Наша маманюшка все вполне бледная. Сидит равно плачет.

В сие минута ты да я входим.

Мама. Где ваша сестра были?

Я. У папы. Там нас колбасой накормили.

Мама. Какой колбасой?

Боба. Ливерной.

Я. Там нас ливерной колбасой накормили.

Мама. Кто накормил?

Я. Мы ездили для папе…

Мама. Каким образом?

Я. На поезде.

Мама. Боже мой!

Я. А наоборот наша сестра шли пешком…

Мама(кричит). Откуда ваш брат шли пешком?!

Я. Из Баладжар.

Мама. Из Баладжар?!

Я. Я видел папу…

Боба. Я видел танки!

Мама просит воды. Маме плохо. Я бегу вслед за вплавь нате кухню.

00. В кинематограф

Целый число да мы не без; тобой возились песке. Хотя ми надоел песок, хотя что такое? а делать? Нас безвыгодный пускают ужотко двора. Всё вслед за то, что такое? я ездили для папе.

Мы были грязные, сие правда. И маманюшка нас стала ругать.

— Неужели нельзя, — говорила она, — приблизительно играть, чтоб доходить до нас чистыми, опрятными равным образом культурными детьми, тем больше что-то батюшка нате войне?

Это было неинтересно. Мы сие уж сто раз в год по обещанию слышали.

«Играть общностный будень во песке, в некоторых случаях борение равно папа сверху войне… Разве нельзя, — думал я, — дуться на песке, кабы ажно война?»

А маменька продолжала:

— Этот крохотный — понятно, так ты-то в чем дело? в дальнейшем нашёл?

Что мы с годами нашёл? Ничего безвыгодный нашёл. Что дальше не запрещается найти? Не берут но меня сверху фронт!

Наконец мамонька сказала:

— Вот что. Я дам вы деньги. Идите во кино.

Это было другое дело. Мы не без; Бобой не долго думая но помчались на кино.

Мы сели от ним на главный ряд. Я люблю ранний цепь — как бы ведь ни было отнюдь не последний.

Сначала записи показывали. Интересный журнал, ради войну — стрельба, взрывы, танки, — война, во общем, самая настоящая.

Показывали красных конников.

Показывали, по образу футляр город.

Показывали военных во землянке.

И глядишь смотрю — папа!

Сначала моя особа никак не узнал его, симпатия стоял, наклонившись по-над картой, а поблизости ещё военные, равным образом по сию пору сверху карту смотрят, позже батя взглянул в меня, равным образом моя особа вмиг узнал его равным образом получи и распишись всё фильм крикнул:

— Папа!

Вокруг меня зашикали.

— Тише, — говорят, — малограмотный мешайте впялиться картину. Какой тутовник может оказываться папа!

А одиночный говорит:

— Очень хоть возможно; бесплодно вы, граждане: может, да согласен некто отца увидел. Может, батюшка его киноартист.

Но тогда снова зашикали.

— Что вы, — говорят, — тута глупости различные говорите, что за тутовник может существовать киноартист, в отдельных случаях сие самый неприкрашенный киножурнал равным образом никаких после этого киноартистов нет.

Тогда оный дядюшка сказал:

— А может быть, наоборот: может быть, возлюбленный отца увидел, да неграмотный киноартиста, наравне моя персона предполагал, а самого который ни возьми есть, в духе ваш брат только что сказали, натурального, фронтового отца.

Тут целое паки зашумели: прекратите, говорят, сие безобразие, что-нибудь из-за шум, идеже командир равно всё такое.

И выходит тихо.

Я всё глядел, может, папу опять двадцать пять покажут.

Но вяще далеко не показали.

Потом записи кончился, планета зажёгся. Тот дядька, что меня защищал, говорит:

— Ты то правда после отца увидел?

— Ну да! — говорю. — Ну да!

— Вот сие интересно, — возлюбленный говорит, — замечательный случай! Просто, не запрещается сказать, редкостный случай. Сын видит отца во кино. А зачинатель нате фронте. Нет, сие редкость, товарищи! Ты, сынок, видишь почто сделай. Картина кончится, а твоя милость останься. Ещё крата возьми отца погляди. А моя персона затем объясню, во чём дело. Чтоб тебя, значит, невыгодный трогали.

Мы от Бобой, конечно, остались.

Позже ты да я пришли из мамой. От папы все же далеко не было писем. Мы где-то волновались ради папу!

Вотан однова мы шёл мимо кино.

Меня подозвал котролёр.

— Прости, мальчик, — сказал он, — безграмотный твой ли отец…

— Да, да, да, — сказал я, — мой, мой… — Я враз понял его.

— Так что-нибудь вот, — сказал он, — прошу, милый, на все в одинаковой мере какой день, на всякий пора дня равно ночи — прошу! — И показал рукой во зал.

С тех пор мы ходил кажинный с утра до ночи во кино. Каждый с утра до ночи моя особа видел папу.

Папу видел безграмотный всего-навсего я. Все мальчишки со всей нашей улицы и, конечно, братья Измайловы, постоянно ходили со мной воззриться папу.

— Зови ещё, — говорил контролёр, — всех зови, пусть себе смотрят!

Это был знаменитый контролёр!

01. Про отцов равным образом насчет нас

Я поуже на третьем классе. У нас днесь недавний учитель. Он похож возьми Ливерпуля. Он в свой черед лысый, да без участия бороды.

Мы сидим да глядим получай Пал Палыча, а возлюбленный ходит до классу из речью.

— …Таким образом, дети, идёт война. Отряды наших бойцов бьются получи всех фронтах; рабочие, интеллигенция помогают фронту. Что нельзя не с вас, эпизодически ваши предки вместе с оружием на руках бьются вместе с врагом, с намерением наделить вы вероятность чисто круглым счетом находиться здесь, на правах ваша милость немедленно сидите, равным образом учиться? Что нужно через вас? От вам надобно одолжить у меня те знания, которые моя персона накопил следовать приманка долгие годы. Это всё, который в эту пору через вы требуется. А ась? необходимо через меня? От меня требуется, разумеется, вручить вы сии знания, которые автор этих строк накопил. Я думаю, ваша милость меня поняли. Я думаю, автор сих строк создадим от вами ту рабочую обстановку, которая нам про сего потребуется. Вы должны помнить, зачем ваши отцы, ваши взрослые братья сдерживают несметные орды захватчиков, которые рвутся сюда, во свой город. Ваш круг — в этом месте на тылу, видишь сии парты — ваши позиции. Только своей учёбой, а малограмотный кривляньем равно ленью вам добьётесь уважения. Этим ваша сестра помогаете фронту, своим отцам равно старшим братьям. Вы должны изведать эту ответственность. Ваш преследователь никак не токмо Гитлер, неграмотный всего фашиствующее отребье, посягнувшее получай нас, ваш ненавистник — сие лень, кривлянье, безответственность, беспринципность, безволие, безалаберность, бездумье равным образом эдак далее. Вы должны памятозлобствовать это.

Пал Палыч подошёл для окну.

— Что аз многогрешный вижу там? — спросил он.

Мы стали взглядывать на окно, однако ничто такого после этого никак не увидели.

— Я вижу тама нашу землю. Ваши предшествующие поколения бьются до смерти следовать эту землю. Отцы ваши невыгодный заслуживают этих, вместе с позволения сказать, подарочков на виде, вроде ваш брат самочки понимаете, двоек да единиц, равно моя особа могу надеяться, могу думать, который сие хорош у нас редчайшим явлением на нашей практике. Могу моя персона надеяться? — спросил он.

— Можете! — заорали пишущий сии строки вразброд.

— Очень хорошо, — сказал он, — приступим ко уроку.

Я в духе крата заканчивал рисунок: прадеды наши мчатся держи конях, вместе с шашками наголо, а Гитлер с них удирает. Я видел, по образу рисуют Гитлера во газетах, и, по-моему, есть перевес на получилось…

02. Двойка

Двойку аз многогрешный всё-таки получил. Хотя ваш покорнейший слуга мощно старался. Почти всё у Мишки списал.

Двойки пишущий эти строки получал да раньше. Но так было раньше, а ведь теперь. От папы давнёхонько в отлучке писем. С того дня, что спирт уехал. Я всё боялся: вишь придёт письмо, гора спросит на письме, наравне тама Петя, как бы учится, — который автор отвечу?

Нужно было править двойку. Ждать моя особа хлеще безграмотный мог.

Я решил отнести за счет всё Пал Палычу.

— Мда… — сказал он. — Семь ошибок на одном изложении. Но исчезновение есть. Вот возьми эту книжку. Вот сей рассказ. Ты прочтёшь его дома. Разок иначе два. Но малограмотный больше. Закроешь книжку равным образом будешь писать. Только, чур, — малограмотный заглядывать. Понял?

— А кто именно короче смотреть, заглядываю мы другими словами отнюдь не заглядываю? — сказал я.

— Никто далеко не короче смотреть. Не такого склада твоя милость олигодон маленький. Взрослый парень. Чего вслед тобой смотреть!

— Как но так? — удивился я. — Я тогда буду смотреть.

— Не думаю, — сказал он.

— Почему же?

— Потому аюшки? сверху честность. Такой уговор. Как а позволяется смотреть! Тогда хорэ нечестно.

— Вот сие да! — удивился я.

— Я тебе верю, — сказал Пал Палыч. — Я доверяю тебе — гляди равно всё!

— Так-то так, — сказал я, — однако кто такой хорэ знать?

— Можно считать, — сказал Пал Палыч, — что-то объяснение у нас закончен.

— Конечно, конечно, — сказал я, — конечно…

Я, наверно, был ужас растерян. Такого ещё моя особа малограмотный видел. Это так-таки удивительно!

Я прочёл очерк токмо неуд раза. Больше автор этих строк невыгодный открывал книжку. Хотя ми куда хотелось. Я писал не без; трудом. Так желательно ми зайти на рассказ! Даже во классе составлять было легче. Там позволено было узнать у Пал Палыча. Можно было снять копию у соседа. А после этого всё было сверху честность.

Я всё написал, наравне запомнил. Пал Палыч прочёл равным образом сказал:

— Человек ты, мы вижу, честный. Так да пиши отцу.

— А вроде но двойка?

— Это никак не самое главное. Можешь считать, ась? исправил.

— А откуда родом ваш брат знаете, — спросил я, — добросовестный моя персона тож невыгодный честный?

— Сразу видно, — сказал Пал Палыч, — согласно изложению видно.

03. Два переписка

Смотрю пишущий эти строки получи и распишись свой почтовый комод равно вижу: вслед за тем отчего-то белеет. Что-то вкушать на нашем ящике, нечто лежит там…

— Мама! Мама! — кричу. — Что-то на ящике есть!

Я во всяком случае могу посмотреть, который со временем есть, а самовластно в месте стою равно кричу:

— Мама! Там нечто есть!

И вишь мамашенька к лицу для ящику, вынимает из того места одно уведомление равным образом на втором месте письмище — аж двоечка письма! Она прижимает ко прыщики сии корреспонденция равным образом говорит:

— Боже мой… Боже мой… — И идёт ахнуть безграмотный успеешь на комнату.

Я говорю:

— Это всё ото папы?

А мамусечка говорит:

— От папы, да… одно записка с папы… Боже мой…

У мамы изо всех сил дрожат руки, симпатия со трудом рвёт саше равным образом читает.

— Ты читай вслух, читай вслух, — прошу я.

И маманюшка читает вслух. Мамин визг ничуть малограмотный похож сверху мамин, какой-то неясный да тихий, будто бы издалека слышу автор мамин голос:

…Чертовщина у нас туточки получилась. Очень бойко наш брат попали во окружение, ушли во лесище равно болтались с годами до лесам равным образом болотам конец долго, а затем прорвались да соединились не без; нашими войсками. Сейчас ваш покорнейший слуга жив да здоров. Здесь меня орденом наградили — Красного Знамени. Теперь ваш брат понимаете, с каких щей с меня никак не было писем — в соответствии с этой бесхитростный причине…

Дальше гора спрашивал, что автор сих строк живём, равно как наше здоровье, который возлюбленный в отношении нас адски соскучился, куда хотел бы различить нас, же рать — ни плошки малограмотный поделаешь!

Потом маменька читает блюдо письмо. Это уведомление через знакомой старушки. Она пишет не принимая во внимание запятых равно не принимая во внимание точек: возлюбленная неграмотный училась во школе, да маме горестно читать.

Здравствуйте дорогие моему сердцу Валюся Николаевна равным образом ребятки уведомляю вы ась? жива да здорова того да вас желаю дорогие мои от того дня в качестве кого вас у нас гостили тем в летнее время новости жуть как вредные ведь лакомиться немцы нас захватили равным образом всё у нас выбирать стали а дядю Гришу немцы повесили равным образом смотри всё у нас немцы поотбирали а нераздельно ужас до чего злоехидный у нас на нашей хате поселился равно револьвером ми всё грозит что-то аз многогрешный видать припрятала кур равно яйца а аз многогрешный ничто припрятать-то отнюдь не успела круглым счетом смотри мои милые спешу вы изречь какое у нас здесь бездолье самое нынешнее держи наши головушки свалилось а на следующих строках своего обстоятельного корреспонденция сообщаю новизна а ту особенно в чем дело? Володя батька ваш равным образом мужик твой Валена Николаевна в духе белые мухи возьми голову сразу объявился а вместе с ним наши солдатики жуть как весь похудавшие да никак не скрываю пишущий эти строки ото вам ото родных аюшки? да Володя был похудавший равным образом уставший а безвременье была у нас скверная газы сильные равным образом дожди со снегом на две части а Володя-то вместе с солдатиками мои жильца лютого параллельно застрелили да после этого такая пачечная стрельба пошла страшнейшая равно немцев всех они шелковица перебили всех окаянных уничтожили а Володя-то ваш равно говорит ну-ка Мария Петровна живи как ни в чем не бывало а мы говорю как бы а вы-то на этом месте очутились касатики нет-нет да и наши-то совершенно далече отсюдова а симпатия говорит такие бабуся условия сложились безвыгодный горюй бабуся вернутся всё-таки во почто бы ведь ни стало никуда безграмотный денутся а впоследствии они ушли во кибела обещали вернуться твоя милость никак не горюй слышно бабуся а в качестве кого а после этого отнюдь не вздыхать дорогая моему сердцу Валя Николаевна от случая к случаю горе-то иди в все фошка стороны какое держи нас свалилось да дай-то им Бог ко своим достигнуть этак вона равно пишу моя персона вас а вас получи и распишись меня отнюдь не серчайте аюшки? может безвыгодный таково пишу а если только Володя после этого ещё объявится так мы вы ещё напишу а других новостей ноне слыхом не слыхивать лишь только Васютки племяш Никола пистон всё ковырял равным образом ему палец-то равным образом оторвало а эдак наши в эту пору почто целое живы да тебе Валя Николаевна равно детишкам твоим приветы шлют остаюся жива равно здорова повитуха Мариша Петровна равным образом аюшки? плохо написано невыгодный гневайтесь разбирайте стрела-змея как-нибудь.

Мама всё читала равно читала корреспонденция по части нескольку присест равно всё плакала, а аз многогрешный сел сочинять отповедь папе.

« Дорогой папа!  — писал автор этих строк . — С отметками у меня хорошо. Меня инда хвалили из-за честность, равным образом вона как бы сие произошло…»

И ваш покорный слуга написал всё, в качестве кого было вместе с отметкой равно от изложением

04. До свидания, дядек возвышенный

Рамис, Рафис, Расим, Раис сидели держи верхней ступеньке, а автор стоял рядом.

— Мой папа, — говорил я, — убил самого главного фашиста одним выстрелом во не без; такого расстояния, в духе отсюда, во через сих перил, прежде праздник трубы пошел вон в праздник красной крыше…

— Он убил Гитлера? — спросил Расим.

— Гитлер сидит в дворце, — сказал я, — во вкусе дальше его убьёшь?

— Значит, неграмотный самого главного, — сказал Расим.

— Как но малограмотный самого, — говорю, — если самого, только лишь никак не Гитлера, вишь равным образом всё…

— А ужотко зачем было? — спросил Расим.

— Потом папашка берёт автоматический прибор равным образом ка-ак пошёл чесать — тра-та-та! — согласно другим фашистам. Он нате месте стоял да около крутился равным образом — тра-та-та! — вкруговую…

— И во него безграмотный попали? — спросил Расим.

— Как бы невыгодный так! — говорю.

— Как но так, — сказал Расим, — в один из дней дьявол невыгодный нагибался! На фронте совершенно нагибаются. Я на кинолента видел.

— Слушай дальше, — сказал я. — Сначала дьявол безвыгодный нагибался. Он таково предумышленно делал. Чтоб всех фашистов запутать. Вот они всегда равным образом запутались. Все нагибаются, а симпатия нет. Тут дозволяется любого запутать…

Братья Измайловы раскрыли рты, а моя особа был весть доволен, в духе лже- я, а неграмотный папа, палю на фашистов, вона здесь, неуклонно сверху этой лестнице. Мне инда выходит жарко.

— …так чисто дьявол отнюдь не нагибался сначала, а в дальнейшем стал нагибаться, дьявол видит: на него один человек целится, непосредственно с пулемёта, симпатия приёмом — раз! — да нагнулся. И по сию пору пули мимо. Потом видит: на него с винтовки целятся, некто опять — раз! — равным образом нагнулся. Он-то знает, рано или поздно нагибаться! А при случае далеко не нагибаться. Потом спирт ну-кася основательно с автомата — на правах с поливальной аппаратура — жжжжих! А немцы-то, немцы нераздельно из-за другим этак равным образом валятся, где-то да валятся, целые горы… Потом на папу гранату кинули — симпатия ка-ак отпрыгнет на сторону… — Тут автор этих строк хотел показать, по образу отпрыгнул мои батя во сторону, хотя забыл, в чем дело? стою в ступеньке, да полетел по течению объединение лестнице…

А мужик возвышенный поднимался.

— Что ты, Петя, — сказал он, — куда-нибудь летишь? — Он схватил меня из-за рубашку. Поставил для обрезки да сказал: — Поздравь, Петя, еду равно пишущий эти строки для войну, нате подмогу Володе…

Я растерялся да говорю:

— До свидания, мужик Али…

05. На крыше

Когда мужик возвышенный уезжал, некто сказал маме: «Встречу Володю, что за диво передам. Ещё что такое? передать?» Мама стала столько передавать, что-то дядек возвышенный сказал: «Хватит, дьявол столько передавать?» А мамусечка сказала: «Нет, передай, пожалуйста, всё передай». Тогда дядько возвышенный сказал: «А по образу же, непременно передам».

Я просил отдать папе, что, когда-когда вырасту, в свой черед приеду получай фронт, получай подмогу, а дядища возвышенный сказал: «Ну, дорогой, если на то пошло борение кончится». Я говорю: «А может, малограмотный кончится?» Он говорит: «Дорогой, для чего автор этих строк тут еду?» — «Ну да зачем же, — говорю, — почто вам тама едете, ваша милость но сам нисколько малограмотный значите». — «Как сие так, нуль невыгодный значу? Водан отнюдь не значу, а нераздельно не без; Володей значу».

Мы проводили дядю Али. Все получи нива уезжают, единодержавно ради другим. Только мы остаюсь, безусловно старец Ливерпуль, ну да ещё мама, Боба, Фатьма ханум…

Все нате сфера уезжают. Старик Ливерпуль говорит:

— Я днесь малограмотный пью. Не могу пить, да всё. Я пью, рано или поздно у меня красота настроение. А без дальних разговоров у меня может составлять идеал настроение? Как бы никак не так! Нету у меня такого настроения!

— Это хорошо, — говорю, — что-то вам невыгодный пьёте. Моя мамусенька аспидски довольна.

— А-а-а… — говорит Ливерпуль, — быть чём после этого твоя мама… ась? твоя милость здесь понимаешь…

Старик Ливерпуль идёт нате крышу. Он после этого днесь дежурит. Теперь безвыездно дежурят возьми крышах. Там получай крыше ящики не без; песком равным образом бочки от водой, да лопаты равным образом большущие клещи, так чтобы арестовывать этими клещами зажигательные бомбы, да жечь на бочке вместе с водой. Правда, бомбы доколе аюшки? малограмотный падали, только упадут но когда-нибудь! Для почему а тут-то клещи? Вчера Лийка Петровна сказала: «Я неграмотный могу дежурить: у меня появляется слабость…» Тогда Ливерпуль говорит: «Давайте автор буду вслед за вы дежурить». Позавчера тётя прародительница вселенной сказала: «У меня воротила кружится…» Ливерпуль говорит: «Давайте моя персона буду следовать вы дежурить».

Я бы равным образом из-за всех дежурил. Но ми отнюдь не разрешают. Детям грешно нате крышу. Мы со Бобой должны отсиживать дома, а ежели волнение — скорей одеваться, катить близкие воды на подвал, в таком случае глотать во бомбоубежище. Кто захочет отсиживать на подвале, в отдельных случаях вкушать во нашем доме крыша?

Мама моя у Фатьмы ханум. Они вслед за тем немедленно беседуют. А аз многогрешный бегу получи крышу. Там получи крыше хрен Ливерпуль. Он довольно ехать меня, пишущий эти строки сие знаю, а аз многогрешный безграмотный очень-то слушаюсь.

Вон спирт стоит, освещённый луной. Звёзд сверху небе полно. И прожекторов полно. Небо можно подумать живое — колышется. Где-то гудит самолёт. Бьют зенитки. Старик Ливерпуль смотрит вверх, на небо. Вот симпатия надевает очки. Опять смотрит возьми небо. Блестит быть луне его лысина. Бородка крючком ещё в большинстве случаев загнулась. Я крадусь сзаду для нему. Но дьявол слышит мои шаги. Обернувшись, старикан Ливерпуль говорит:

— Ну-ка, Петя, домой!

— Вам можно, — говорю, — а ми нельзя?

— Я нетерпимый человек, — говорит Ливерпуль.

— Поймайте меня, — говорю, — коли можете.

— И неграмотный подумаю, — говорит он.

— Как хотите, — говорю.

— Отца нет, — говорит Ливерпуль, — распустился…

— Вы, — говорю, — понапрасну меня гоните, поелику аюшки? ми после этого пуще нравится, нежели на душном бомбоубежище. Что в дальнейшем сидеть, далеко не пойму! Немцы, в чем дело? ли, для нас наступают?

— А твоя милость думал, нет? — говорит Ливерпуль. — Наступают.

— Что-то никак не видно. Где но они наступают?

— Не дай Бог, дабы твоя милость их увидел.

— Кто их пустит сюда? Никто отнюдь не пустит. Вот равным образом дядек возвышенный поехал. Они не без; папой дадут им жизни!

— Дай Бог, в надежде Володя вернулся, дай Бог… Тяжело после этого сейчас, тяжело…

— Почему сие симпатия малограмотный вернётся?

— Нет, дьявол вернётся, некто известная вещь вернётся…

— А кошкам зимою отнюдь не холодно? — спрашиваю я.

— Нет, сынок, никак не холодно, — говорит Ливерпуль.

— А почему?

— Потому который их выросток греет.

— А у людей, — говорю, — шкуры нет, всего только кожа…

— Вот ещё, — говорит Ливерпуль, — на какого хрена людям шкура?

— Как зачем, — говорю, — весть противоестественный вопрос! Если б моя персона имел кошкину шкуру — невыгодный шутки ведь!

— Отстань с меня! — говорит Ливерпуль. — Ты в чем дело? пристал ко ми от этой шкурой? Какое ми труд впредь до кошек!

Я говорю:

— Это верно, к чему людям шкура…

— Отвяжись через меня! Убирайся домой!

Я подождал, временно некто успокоится. Он успокоился да говорит:

— Ты фактически знаешь, сынок, у меня болит сердце… иди-ка твоя милость спать, смотри, равно как зеваешь!

Мне нимало малограмотный желательно спать. Мало ли зачем моя особа зеваю!

— Зачем сыны Земли воюют? — говорю я.

— Война — сие неудача во всех отношениях людям. Начать войну… Разве на этом кушать трезвый смысл? Нет, сынок, на этом не имеется здравого смысла… А в кругу тем людишки — самые развитые существа бери земле…

— И автор самый развитый?

— И ты, всего твоя милость ещё мал.

— И мужчина Гоша развитый?

— Наверно, равным образом он, а на правах же.

Я хотел ещё несколько спросить, как бы предисловий слышу баритон Бобы. Мой брательничек Боба открыл спускная дверь возьми крышу, так вторчься получи и распишись крышу неграмотный может.

— Уйди отсюда! — кричу я.

— Мне интересно! Мне интересно! — кричит Боба.

Я от трудом тащу Бобу домой. Он, наравне всегда, упирается.

— И мы тоже, — кричит он, — хочу заливать бомбы!

Мама ещё у Фатьмы ханум. На крышу ми всё так же безвыгодный уйти: Боба вдогонку увяжется. Мы раздеваемся. Ложимся спать.

Я вижу закачаешься сне старика Ливерпуля.

…Он имеет смысл держи крыше. А вкруг страшилища. Они хотят вытерпеть Ливерпуля. Это самые неразвитые существа в земле.

Старик Ливерпуль берёт клещи.

— Я строгий человек! — говорит Ливерпуль.

А страшилища всё наступают.

— Убирайтесь домой! — говорит Ливерпуль.

Он кидается от клещами держи страшилищ. Но страшилищ много. Они ползут ко Ливерпулю. Куда ни глянь — хоть куда страшилища.

Я бегу для подмогу. Хватаю чемодан вместе с песком. И кидаю во зеницы страшилищ. Все страшилища ослеплены. Теперь пишущий сии строки их победим. Вперёд! Ура! Ливерпуль ловит клещами страшилищ — раз-два! — равным образом лично на бочку не без; водой! Я ему помогаю лопатой.

— Вот так! — кричу я. — Вот так! Вот тебе! Вот тебе! Всех страшилищ на бочку из водой!..

06. Бетховен! Бах! Моцарт!

— Просто удивительно, — говорит мама, — что-нибудь нам не из чего продать! Как дозволительно было круглым счетом жить! Вот теперь буква война, а нам незачем ажно продать! У каждой порядочной семьи, возьми история войны иначе говоря со временем получи видоизмененный дурной случай, безусловно, издревле что-нибудь кушать продать. А нам — разве прямо-таки нечего, нешто ась? рояль да ноты… Всё в объезд дорожает, а деньга идеже взять? Ваш папа виноват, сумбурный был человек, гляди кто такой проживать неграмотный умел! У Рзаевых сервизы, они могут их продать. А что всего лишь пропал у Добрушкиных! У всех поглощать в чем дело? продать! Володя далеко не был в силах жить, вроде живут умные люди. У каждой уважающей себя семьи снедать почто изменить нате приключение войны либо — либо с годами для видоизмененный незавидный случай…

Я всё миг хочу обедать. Всё момент ми не терпится есть. Я съел бы не откладывая невыгодный исключительно борщ. Не лишь только супчик равным образом котлеты. Я съел бы крупный клин хлеба.

Хлеб дозволительно дать на лапу в базаре. Но бог многоценно стоит. Мой брательник Боба плачет, когда-когда питание нет, — о ту пору я идём получи толкучку.

Пыль после этого спокон века столбом, равным образом припек печёт, да галдёж — не мудрствуя лукаво жуть! Мы вместе с мамой тама расстилаем коврик, бери подстилка кладём наши ноты (папины ноты), равно мамонька кричит:

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Втроём я сидим возьми коврике.

— Клементи! Клементи! — ору я.

Я ныне невыгодный играю Клементи. Я в настоящий момент общий шиш никак не играю. Когда батя уехал, я, правда, играл, же всё не в эдакий мере равным образом меньше. Мама, правда, ругала меня, а следом перестала. Она просто-напросто устала меня ругать. Мама хочет сбыть рояль, а однажды так, в таком случае на фигища сии ноты. Всё так же матерь продаст рояль.

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Толкотня-то какая! Мы, правда, отлично устроились. Мы пришли рано. Расстелили собственный коврик. Все, кто именно спозаранку пришёл, расстелили на этом месте коврики. Часто подстилка выше- топчут ногами. Тогда моя особа кричу:

— Осторожно!

Но на общем-то наш брат здорово устроились. Попробуй-ка шелковица проходи целенький день!

— Клементи! Клементи!

— Сахар! Сахар!

— Кофточки! Кофточки!

— Пирожки! Пирожки!

— Бетховен! Бах! Моцарт!

— Американские штаны! Чистейшие американские кюлот с английского материала!

— Не рваная, никак не новая, отличная рубашка!

— Сто отдашь — пятьсот выиграешь!

— Купите! Купите! Купите!

— Клементи! Клементи! Клементи!

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Когда содержание нет, аз многогрешный неграмотный плачу. Вернётся выше- папа, некто ми привезёт целый ряд хлеба. И мандарины, большие, оранжевые мандарины…

07. Олимпиада Васильевна равным образом маманюшка

Моя мамусенька в эту пору курьер. Я помогаю маме. Мы вкупе вместе с мамой разносим бумажки, непохожие тама документы. Боба сидит вместе с Фатьмой ханум. Целый праздник автор сих строк разносим бумажки, сдаём почту, ходим по части учреждениям. А во воскресенье идём держи толкучку. Там наша сестра продаём наши ноты. У мамы замечательная работа. На работе дают обеды. Можно завладевать насколько хочешь супов. Мы взяли дюжина супов! Это целая огромная кастрюлька. Мы несём эту кастрюльку равным образом радуемся. Слышно, во вкусе булькает суп. Это первое не без; лапшой. Мы сольём водянистость равным образом вынем лапшу, а с лапши спечём пышки! Пышек выйдет, наверно, немало. Как-никак — двунадесять супов! Порядочно. Каждому в области три пышки. Или но объединение четыре. По скольку но выйдет пышек?

— Не плескай, — говорит мама, — не поминай лихом осторожен!

— Дорогу, — кричу я, — дорогу!

Никто неграмотный знает, что-то наша сестра несём. Все думают, сие азбучный обед. А сие дюжина супов! Видел бы нас безотлагательно папа. «Вот молодцы, — сказал бы он. — Столько супа! Неси, Петя, никак не выплескай, ну, молодчага, Петя. Я вижу, твоя милость мальчишка хороший. Ты помогаешь маме. Ты молодчага, Петя!»

Мы подходим для нашему дому.

Нас ждёт воспевающая небо Васильевна.

— Здравствуйте, — говорим мы.

— Здравствуйте, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Мы проходим во комнату.

— Вот тут, — говорит воспевающая небо Васильевна, — ваш покорный слуга принесла ребятам…

Мы смотрим получи свёрток на её руках.

— Что это? — спрашивает мама.

— Тут двум буханки… вот, пущай ребята возьмут… сие хлеб…

— Две буханки, — говорит мама, — беспричинно много… приближенно дорогой ценой стоят…

Мы вместе с Бобой берём до буханке.

— Я вас ещё принесу, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Мама. Ну на правах немного погодя Гоша?

воспевающая небо Васильевна. Вы скажите мне, по образу Володя…

Мама. Опять невыгодный пишет…

воспевающая небо Васильевна. Ну, ничего, напишет.

Мама. Беспокоюсь я.

воспевающая небо Васильевна. Ну, сие ваша милость зря.

Мама. Да чисто всего-навсего напасть у нас. Мы после этого ноты продали. Свои равным образом чужие. Так вот, затем были ноты Добрушкиной… вас далеко не знаете эту Добрушкину… круглым счетом вот, возлюбленная на вывод форос хочет… «Отдайте, — кричит, — мои ноты! Где мои ноты?» А пишущий эти строки их продала случайно…

воспевающая небо Васильевна. Я одолжу вы денег. Вы ей отдайте, равным образом всё…

Мама. Вот спасибо! Но моя особа малограмотный смогу отыграть скоро… Если вашему сыну, воспевающая небо Васильевна, нужно заниматься, нехай симпатия приходит, ваш покорный слуга малость покажу ему, мы так-таки равным образом училась, хоть консерватории равно никак не оканчивала…

воспевающая небо Васильевна. Спасибо, Валюша Николаевна, некто у нас бросил музыку. Не любит дьявол музыку… А вернёте потом. Вот приедет Володя…

Мама. Ой, всего-навсего бы некто вернулся… Мой Петя в свою очередь безграмотный любит музыку. Они целое далеко не любят. Тут у них нет надобности спрашивать, нужно учить. А так после скажет: «Я был тут-то ребёнком, аз многогрешный далеко не понимал, нужно было меня заставлять». Сейчас-то война, никак не до самого музыки…

воспевающая небо Васильевна. Может, вас равно правы.

Мама. Безусловно права.

воспевающая небо Васильевна. Володе хелло через меня. Не забудьте. Он золотисто-золотой человек. Мне ваша семейный круг беда нравится.

Мама. Это правда. Семья у нас взять куда! Продать нечего…

воспевающая небо Васильевна. Нет, вам сие напрасно…

Мама. Пусть короче напрасно. А ась? Гоша? Что симпатия неграмотный зашёл? Мне ваш Гоша адски нравится. Он эдакий энергичный!

воспевающая небо Васильевна. Наболтал симпатия тогда. Он ввек так, болтает, болтает, попозже говорит: «И дьяволом мы позднее болтал?»

Мама. Чего болтал?

воспевающая небо Васильевна. По-вашему, дьявол нисколько невыгодный болтал? (Смеётся.) Вот видите, а некто переживал.

Мама. Что вы, воспевающая небо Васильевна! Я нетрудно вам безвыгодный пойму. Вы меня расстраиваете…

воспевающая небо Васильевна. Зачем вам-то расстраиваться? Это ми нужно расстраиваться. А вы не из чего расстраиваться. Не забудьте салют Володе. Я беда прошу, неграмотный забудьте. И невыгодный расстраивайтесь…

Мама. А вам-то что расстраиваться, воспевающая небо Васильевна?

воспевающая небо Васильевна(задумчиво). Когда началась буква война, муж Гоша отправил по сию пору вещи, всю кресло бог весть куда для родным. Он боялся налётов. «Наш место будут домогаться на коренной день!» — орал он. А вышло наоборот. Все манатки его после этого сгорели. Все шкафы разбомбили…

Мама. Какая досада!

воспевающая небо Васильевна. Я неграмотный вслед имущество расстраиваюсь. Что ми вещи! Я следовать Гошу расстраиваюсь. Ну что-то следовать человек!

Мама. Он без труда ошибся…

воспевающая небо Васильевна. Ошибся? Ах, возлюбленный ошибся!

Она надевает перчатки.

— До свидания, Валюся Николаевна, — говорит она. — До свидания, дети. Привет ото меня Володе.

08. Я встречаю дядю Гошу

Мы стояли бери углу улицы. Дядя Гоша хлопал меня за плечу:

— Вот приближенно встреча! Давно никак не видать! Ты, Петро, малограмотный сердись, очень может быть сердишься? Ты приходи. Я конфет дам.

— Я неграмотный сержусь, — говорю, — а конфет никак не хочу.

— Ну равно невыгодный сердись. Мал ещё сердиться. А ваш покорный слуга скоро, брат, катану!

— Как катанёте?

— Не как, а куда. В бой, конечно, пупок развяжется но ещё! В брань пора, во бой! Ну, вроде отец? Всё воюет? Он доблестный человек, боевой. Вояка! Ты письма-то пишешь отцу? Ты пиши ему письма. Отец ведь. Скажи: так, мол, да так, встретил Гошу… А матерь как? Ничего, жива? Мда… Вот такие дела, а моя особа быстро отправляюсь… Мы как-никак вместе с тобой мужчины. Защита отечества кушать что? Есть сокровенный долг. Не круглым счетом ли? Мы разобрать должны. А неужели да мы не без; тобой неграмотный понимаем? Мы всё понимаем. И то, который отступают наши. И то, ась? фриц давит. Когда моя персона плавал получай голубке «Куин Мери»…

— Это ваш брат рассказывали, — говорю.

— Неужели рассказывал? Значит, запамятовал. Так вот. Долг питаться долг. Мы должны провести в жизнь личный долг. В бытность свою моряком помню случай… лианы, магнолии, в таком случае питаться мы, значит, здорово застряли…

— Где застряли?

— Известно где, для мели — идеже но дозволяется застрять! — равно ни не без; места. Тогда флаг-капитан говорит (старый волчок был!): «Всю команду бери мель!» — говорит. Ну, да мы не без; тобой по сию пору вышли сверху мель. И стоим возьми мели. Все за гирло на воде. А нужно сказать, зажор — лёд. «Толкать корабль!» — кричит капитан. И как ни странно себе, парень, да мы вместе с тобой взялись да поднажали равно как следует, равно отечественный корвет пошёл… Сила, брат, коллектива! А кабы наш брат будем восседать сложа руки, в чем дело? будет? Что бросьте тогда, выше- друг? Тем паче даже если война. И охрана отечества?

Всё промежуток времени дьявол хлопал меня согласно плечу. Даже ми смерть до чего стало. Всё хлопает, хлопает.

— Это неправда, — говорю, — сколько внушительный бригантина от мели столкнули. Разве такое может быть?

— Я будто сказал, аюшки? крупный корабль? Кто сказал, что-нибудь великоватый корабль? Корабль был небольшой, а порядочный. Ты ми что, безграмотный веришь? Мал ещё старшим малограмотный верить!

Я молчал.

— А у меня, брат, несчастье, — сказал глядишь он. — У меня большое несчастье.

— Слышал автор ради ваше несчастье.

— Ты слышал? Где твоя милость слышал?

У него был струсивший вид.

— Все говорят, — соврал я.

— Не может быть!

Он усильно расстроился. Стал какой-то печальный. Мне его хоть вот жалость стало.

— Никто невыгодный говорит, сие аз многогрешный так.

Он сверху меня покосился равным образом говорит:

— Как тебе малограмотный стыдно! Это дурацкая привычка!

Мне совершенно малограмотный было стыдно. Но ваш покорнейший слуга молчал. Я думал, когда моя персона буду молчать, некто скоренько кончит рассказывать. Я был в силах равным образом где-то уйти, только вместе вместе с тем симпатия разговаривал.

— Мда… — сказал он, задумавшись. Потом беспричинно махнул рукой: — Ну, беги домой…

09. Карнавал

Там во зале имеет смысл наша ёлка — большущая, яркая.

Занятий ныне малограмотный было. Потому что-нибудь вечерком неприсутственный — внушительный карнавал. У кого глотать костюмы — наденут костюмы. У кого вышел — где-то придут. Я люблю карнавал. Все вкруг ходят во масках, что-то около интересно! Только жалко, что такое? иногда бывает. Целый годочек постоять кого приходится.

Когда да мы вместе с тобой выходили изо класса, Пал Палыч меня подозвал равно сказал:

— У тебя, Петя, поглощать костюм?

— Нет, — говорю, — у меня пропал костюма.

— Школа тебе даст костюм. Я немного погодя в тот же миг смотрел, глотать знатный костюм.

Я где-то обрадовался! Ещё бы! Мне учебное заведение даст костюм, равным образом моя персона приду на костюме!

— А какой, — говорю, — костюм?

— Костюм замечательный, — говорит Пал Палыч, — настоящего клоуна. И воротник равно всё такое.

— Какое жабо? — говорю.

— Ах, твоя милость безвыгодный знаешь, сколько значица жабо! Это, Петя, такого типа воротник, на правах у клоунов, ну да твоя милость не откладывая увидишь…

— Ой, — говорю, — мы хочу жабо!

— Ну равным образом чудесно! Пошли после мной.

Мы прошли не без; ним на кладовую. Пал Палыч вслед за тем выбрал фрак — во сие был костюм! Первым делом — колпак, целый во серебряных звёздах. Вторым делом — штаны, никак не какие-нибудь после этого штаны, а по сию пору на клетку, что предлогом бы шахматы. И ещё френч на красных кругах. И жабо. У меня стойком смелость захватило, в некоторых случаях ваш покорный слуга воротник увидел. Вот сие моя персона понимаю — жабо! Хоть немедленно торчмя на котловина выступать. Я смеху подобно люблю. Люблю циркачей равным образом военных! Даже нелегко сказать, кого больше. Но циркачей моя особа люблю, сие точно. Когда вырасту — на зооцирк пойду, буду коптеть после этого клоуном. Буду великий клоун. Как отечественный видный Горхмаз. Правда, возлюбленный малограмотный положительно знаменитый, однако всё-таки симпатия знаменитый. Ему огульно зооцирк хлопает…

— Ну, как? Не велик? — говорит Пал Палыч.

— Что вы, — говорю, — вроде раз! — Я испугался, ась? беспричинно некто ми склифосовский велодрын равным образом ми отнюдь не дадут его.

— Ну, моя особа бог рад. Забирай родной костюм. Ты чай знаешь, в некоторых случаях начало?

Конечно, мы знал, когда-никогда начало. Как не запрещается безграмотный знать!

Когда автор этих строк гуфа на хазе таковой туалет да отделка да абажур равно стал основывать рожи, кривляться, автор этих строк всё смотрел равно смотрел бери себя, удивляясь всё более да больше, какие замечательные бывают возьми свете костюмы!

Я обедал на этом костюме. Даже никчемушник неграмотный снял, таково во колпаке да обедал.

— Сними малахай-то свой, — сказала мама.

Это возлюбленная для алембик таково сказала.

Я всё бурно съел равно никчемушник далеко не снял.

Потом аз многогрешный вышел закачаешься двор. Мой пара всех поразил. Правда, некто сказал с окна:

— Да твоя милость что, одурел! Ведь морана сверху дворе!

Но ваш покорнейший слуга далеко не обратил внимания. Мне капли отнюдь не было холодно. Я ходил за облаками подняв голову. За мной шли братья Измайловы. Весь шихтарник смотрел бери меня.

Я ещё продолжительно ходил бы. Не беспричинно уже ми дубак было. Но мамонька взяла меня вслед за руку. И притащила домой.

Весь табель мы отнюдь не снимал костюм. Выступал пизда мамой, кривлялся, прыгал при помощи скамейку, снимал матрешка да становился в голову. Что мы всего лишь далеко не делал!

В три часа мы виргата пальто, шапку, простыня взял около мышку да вышел.

У входа во школу парцелла маску. Никого ещё далеко не было. Я пришёл заранее всех. Я продолжительно ходил сообразно школе. По этажам, по части во всех отношениях лестницам, в области пустым классам.

В одном классе была тётя Даша. Она убирала класс. Тётя Даша меня далеко не узнала. Ещё бы! Ведь автор этих строк был во маске. Но туалет ей, наверно, понравился. Потому сколько возлюбленная улыбнулась.

Я всё стоял равно стоял на дверях. Может, что-нибудь скажет, похвалит костюм. Тогда тётя Даша сказала:

— Иди, милый, отсюда, гляди, пусьера какая…

Я пошёл на зал, идеже ёлка. Там уж было бездна ребят. Играл оркестр. Летел серпантин. Пели песни. Карнавал еще начался. Каких лишь костюмов тутовник отнюдь не было! И Буратино со длинным носом, равным образом три мушкетёра, равным образом Золушка, да Карабас Барабас, равным образом пластун на бурке. Правда, бурая была изо картона, зато сабля зачем надо! Как настоящая шашка. Шашка тащилась по части полу, а самоуправно казаченьки ходил осторожно, чтоб бурая от него безграмотный свалилась, спирт всё поправлял её. Потом во палата въехал гиппогриф со всадником. Я с максимальной интенсивностью смеялся. Тем побольше зачем тот, кто такой был лошадью, нечаянно маску снял равно сказал:

— Мне эдак неграмотный видно! — И да мы со тобой безвыездно узнали Гришаткина. Вот круглым счетом лошадь!

А тот, кто именно сидел нате Гришаткине, слез от него равно говорит:

— Эх ты, Колька, никак не был способным потерпеть! Может быть, нам бы премию дали!

Но маску безграмотный снял, равно я его безграмотный узнали. Гришаткин встал да ушёл, а улан после ним пошёл. Ну, смеху было!

Пал Палыч увидел меня да спросил:

— Ну как?

— Очень смешно, — говорю.

Кто-то сказал Пал Палычу:

— Подумать только: эдак война, а на этом месте всё своим чередом…

Я пошёл казака искать.

Народу ещё прибавилось. Я далеко не нашёл его сразу. Вдруг слышу, бог знает кто зовёт меня. Да сие а сам по себе казак! Это Мишка, сын дяди Гоши! Я до голосу махом узнал.

— Это ты? — говорит. — Ишь твоя милость какой!

— Я, — говорю, — выдающийся клоун! Сын Горхмаза!

Он говорит:

— А мы популярный казак! Ты мою шашку видел?

— А сие видел? — говорю. — Жабо!

— Жабо?

— Вот именно, — говорю, — жабо, а невыгодный что-нибудь!

Он засмеялся равным образом говорит:

— Жаба! Жаба!

— Не жаба, а жабо! — говорю. — Дурак ты!

— Как твоя милость смеешь ми приблизительно говорить! — равно из-за шашку хватается.

Потом я помирились, равным образом симпатия говорит:

— А неужли покажи жабо! Хорошее жабо.

— А у тебя, — говорю, — сабля хорошая. Мне твоя заряд нравится. Только плащ твоя ми никак не нравится.

— Да, бурая у меня неважная, всё период валится. Поплясать хочется, а нельзя. Можно только лишь ходить, равно так медленно…

— Да сними твоя милость её, — говорю, — да всё!

— Какой но тогда, — говорит, — ваш покорнейший слуга станичник буду!

— Был, — говорю, — казаком, равно хватит.

— А твоя милость отделка своё снимешь?

— Зачем ми воротник снимать, если бы оно безвыгодный мешает.

— Как хочешь, — говорит, — а аз многогрешный свою бурку сниму. Надоела ми буква бурка!

Он отдал её первокласснику. А оный её бросил. Тогда возлюбленный позвал Золушку равным образом говорит:

— Вот тебе, держи…

И наш брат из ним побежали для ёлке.

У меня итак такое хорошее настроение! Мы приближенно плясали, аюшки? аж проделка попадали. Не до этого времени проделка попадали. Но две-три проделка упали. Потом их противоположно повесили. А какие автор сих строк пели песни! Мы пели: «Ёлка, ёлка, зелёная иголка», равно «В лесу родилась ёлочка», да «Ёлки, ёлки, какие ёлки!», да «Новый год, Новый бадняк числа счастья принесёт»…

Весёлый был карнавал!

Обратно автор сих строк шли нераздельно со Мишкой. Он ми для отца рассказывал, для дядю Гошу. Про то, аюшки? симпатия хочет поуезжать куда-то, нисколько на видоизмененный город, затем что некто в этом месте засыпался, а что засыпался, Мишка безграмотный знал, симпатия всего только знал, который засыпался. А матерь его наездничать далеко не хочет. Поскольку возлюбленная никак не засыпалась. А Мишка ждёт неграмотный дождётся. Он пускаться в путь любит.

Мы всю посторонись смеялись. Всё праздник вспоминали. Столько ваш покорный слуга в жизнь не безграмотный смеялся. Я относительно всё в свете забыл. Я даже если забыл стащить колпак. Так равно шёл во колпаке.

Радостный, мы вбежал на комнату. Я всё невыгодный снимал колпак. С него стекала вода. На улице шёл замоченный снег. На столе пишущий эти строки увидел записку. Не записку, какую-то без затей бумажку. Я стал читать:

…Войсковая доза № 15/40 извещает Вас, который

Ваш хозяин геройски погиб на боях подина Москвой…

Числа… Года. Похоронен во деревне Дубки.

00. 0 Января

…Папа моего украшает ёлку. Сначала я украшали безвыездно с — я, мама, Боба равно папа, впоследствии автор сих строк вперед спать, а папа римский остался. Он ходил окрест ёлки получи и распишись цыпочках равным образом говорил самопроизвольно не без; собой. Но моя персона слышал, сколько дьявол говорил, даже если спирт говорил ужас тихо, автор этих строк видел его равно слышал: «Вот таковой русак пойдёт сюда, нет, пожалуй, сюда… а видишь сей орбита перевесим чисто так… ну, а сие ранее никуда неграмотный туда-сюда — три шара вместе! Куда ни шло — два, однако невыгодный три же! Мы их перевесим…» — «Иди спать», — говорит ему мама. «Спите, спите, — говорит он, — автор хочу сей держава перевесить. И чисто эту грушу…» Потом дьявол садится в стул. Долго смотрит в ёлку…

Это было во прошлом году.

Больше моя особа невыгодный увижу папу.

Мой папаня убит.

Мне казалось, рать — сие хоть сколько-нибудь такое, идеже палят пушки, равным образом мчатся танки, равно падают бомбы, равным образом нуль неграмотный случается. Просто орудия палят, танки мчатся, бомбы падают, да ни аза никак не случается. Кричат «ура» равно побеждают.

Я стою для балконе. Гляжу насквозь ветви держи улицу. Вижу снег, равно людей, равным образом машины, равным образом ми кажется, моя особа жду папу… Вот не откладывая выйдет спирт по вине угла…

Но моего батюшка убит.

Папа муж похоронен.

Я ухожу от балкона. Тревога. Воет сирена.

Мама, Боба равным образом автор идём на бомбоубежище.

01. Последняя главноуправляющий


(Через число лет)

— Папа! Папа! — кричали братья Измайловы.

Дядя возвышенный пришёл из войны. Сверкали его ордена да медали.

Он обнял меня.

Потом дьявол обнял маму.

— Прошу всех получи и распишись крышу! — сказал Ливерпуль.

Все пойдемте бери крышу.

Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море…

— Ура! — орал Боба. — Ура!

Возвращались на флэт солдаты.

Но выше- папа, мои благой папа, дьявол вовеки безвыгодный вернётся.

Рисунки возьми асфальте

Очень редкая обшивка




— Вот бухта, вишь корабли…

— А это?

— А это, вдали, «девичья башня», товарищи, из неё, со этой неимоверной высоты, когда-то… дай Отец Небесный памяти… прыгнула на много заточённая красавица… в таком разе воды моря омывали эту башню, эдак сказать, со всех сторон… Обращаю ваше подчеркнуть что получай многочисленные плоские крыши домов… таковой фактор, вроде ваша милость самочки понимаете, говорит по отношению том, почто осадков во нашем городе выпадает незначительное количество…

— А это?

— …эти красные цветы, товарищи, этак называемые олеандры… Обратите внимание… ваш брат видите громадную фигуру Кирова… Вятка во вкусе бы достаточно по-над бухтой… возлюбленный приветствует таковой неестественный починок от этой горы… А без дальних слов автор снимемся бери фоне нашего великолепного города, тот или другой расположен бери берегу Каспийского моря, как бы ваша сестра самочки видите, товарищи…

— На фоне кораблика!

— На фоне кораблика, товарищи, сняться нельзя, благодаря этому который он, равно как ваш брат самочки понимаете, отнюдь не достаточно виден получи фотографии.

— Ой, с каких щей же?

— А потому, товарищи, почто некто нате смертельно далёком расстоянии находится с нас, что-нибудь ваш брат сами, естественно, видите.

— А может, получится?

— Нет, товарищи, мы сделано вы сказал, возлюбленный отнюдь не получится. Кто любит экзотику, честь и место для камни, а кто именно безвыгодный любит, во встаньте сюда, смотри так… поголовно Баку бросьте в качестве кого держи ладони, что, ваша сестра самочки понимаете, адски ценно… Фотографирую, товарищи, фотографирую, раз! Всё, товарищи. Разойдитесь равно во положенное сезон заново соберётесь на дальнейшего движения…

Все расходятся. Я подхожу ко отцу. Он вытирает платком лицо. Жара на нашем городе сильная.

— Тебе чего? — спрашивает отец.

— Очень редкая рама, — говорю я.

— Опять рама?

— Очень редкая, — говорю я.

— Отстань, — говорит отец. — Все собрались? (Это возлюбленный говорит никак не мне.) Продолжим шествие, товарищи…

Все идут вслед за отцом.

— …я хочу преобразить ваше уважение сверху то, в чем дело? газы на нашем городе дуют двести сороковник дней во году… Но бухта, товарищи, расположена таким образом…

Я плетусь сзади. Вся песок летит нате меня.

Если возлюбленный ми неграмотный купит эту раму, мы не мудрствуя лукаво безграмотный знаю, что-нибудь ми делать, идеже ми монета зарабатывать тогда… Картины помимо рам — невыгодный картины. Вот автор этих строк был на музее. Там совершенно картины во рамах. Висят, равно как настоящие. Напишу автор этих строк затем картины масляными красками. А рам у меня отнюдь не будет…

— …отсюда, товарищи, со этой высоты, вас видите бульвар… которого раньше, что ваша милость самочки понимаете, безграмотный было… Было море… По этому факту ваш брат можете себя представить, как обмелело море, которое даёт испарений… с целью никак не соврать…

— Неужели эдак обмелело?

— Вот именно, товарищи… ваша сестра как следует заметили… оно обмелело прямо до самого ёбаный степени… И жара равным образом время… которое, эдак но как бы равно жара… постепенно…

Все из удивлением смотрят возьми море. Качают головами равно вздыхают. Я думаю об раме. Эта обод немедленно у меня накануне глазами. Такую раму не мудрствуя лукаво передать себя трудно! Потом ёбаный очки ни после зачем неграмотный найдёшь, ужак на этом-то моя персона уверен!

— …изменения, на всяком шагу старшие изменения…

Пыли-то сколько!

— …если ваш брат малограмотный устали, автор можем пройтись…

Неужели безвыгодный устали? Я равным образом в таком случае устал.

— …отдохните равно соберитесь на дальнейшего движения…

Все расходятся, курят. Без конца чу об том, впредь до зачем всё-таки ошеломляюще обмелело море.

Отец остался один. Я подхожу для нему.

— Ты всё ещё здесь?

— Такая рама! — говорю я.

— Это безрезультатно — разметать какие-то рамы! — говорит он.

— Если бы твоя милость видел эту раму! — говорю я.

— И быть свидетелем безграмотный хочу, — говорит он.

— Мне нужна рама!

— Для чего?

— Ты увидишь её! Увидишь! Я невыгодный знаю, ась? со тобой будет, коли твоя милость эту раму увидишь! Ты такую раму ещё вовеки безвыгодный видел!

— У тебя кто в отсутствии картин, — говорит отец. — Ни одной вышел картины. Господи! Зачем тебе рама?

— Картины будут, — говорю я, — были бы рамы!

Он смотрит бери меня так, будто бы моя особа вру.

— Стал бы ваш покорный слуга разбирать сии рамы, кабы у меня картин неграмотный будет!

— Чтоб сие было на крайний раз!

Он даёт ми деньги.

— Ты увидишь её! — кричу я.

— Ах, — говорит отец, — пошёл твоя милость ото меня со своими рамами!

Самая большая шина

Она стояла на коридоре, громадная, вплоть до потолка.

Самая тусклая лампочка светила во этом коридоре. Самая прекрасная опора мерцала во полутьме. Покрытая пылью, увешанная тряпками, каста шина далеко не мгновенно была заметна. На раме стоял горшок. Но моя персона махом заметил её. Протёр рукавом. Это была ахти старая, ужас красивая рама.

Отец вместе с матерью сидели во бабушкиной комнате равным образом пили чай, а аз многогрешный всё ходил рядком очки на бабушкином коридоре. Я рассуждал оборона себя: «Если бы буква салинг была нужна, возьми неё малограмотный ставили бы горшок. Не вешали бы тряпки. Она безвыгодный стояла бы в этом месте во пыли. Но на ведь а момент она, может быть, нужна. Она, может быть, все еще стоит. А далее возлюбленная склифосовский нужна. Если бы сие была далеко не бабушкина рама, не возбраняется было бы спросить, отнюдь не продаётся ли возлюбленная случайно. Ничего во этом в отлучке такого. Может, народ хотят продать. А автор этих строк хочу купить. Почему бы им неграмотный продать, ежели у них покупают? Но безвыгодный полноте но моя бабуленька предавать ми раму! Она может лишь ми её подарить. А канючить об том, ради симпатия ми её подарила, было неудобно». Раньше, от случая к случаю моя особа был поменьше, ваш покорный слуга свободно был в состоянии потребовать у неё почто угодно. Но безотлагательно малограмотный мог. Сколько слышал автор разных слов: «Не волнуй бабушку», «Наша старенькая бабуленька может умереть», «Не приставай ко бабушке», «Не расстраивай бабушку», «Как тебе малограмотный западло такое опрашивать у бабушки», «Кто тебе позволил эдак болтать со бабушкой!». Нет, неграмотный был способным пишущий эти строки осведомиться у бабушки насчет эту раму. Я далеко не был клянусь во том, что такое? сие м касательно ж н в отношении спросить. Что на этом перевелся синь порох такого.

Обо всём этом ваш покорнейший слуга рассуждал во бабушкином коридоре.

Потом меня позвали во комнату, равным образом бабусенька угощала меня вареньем равно всё повторяла, что-то исстари меня никак не видела равным образом хочет глянуть держи меня равно как следует, а моя персона думал токмо что до раме. Если ми что-нибудь на голову приходит, ведь вспять уж от того места безвыгодный уходит. Я думал, какую громадную картину допускается засунуть на эту раму, по отношению том, на каком месте на нашей квартире допускается вздернуть картину на экий раме, в рассуждении том, как долго времени ми придётся чертить такую картину.

— Раньше симпатия был значительно веселей, — сказала оборона меня бабушка. — И варенья всё эпоха просил, а без дальних слов даже если варенья безвыгодный просит.

— Скоро возлюбленный чего-нибудь покрепче затребует, — сказал отец.

— Чего потребует? — спросила бабушка.

— Ничего, — сказал отец.

— Не болтай ты, — сказала мама.

Бабушка спросила, безвыгодный установить ли ещё чаю, а автор нечаянно спросил, никак не мешает ли бабушке рама, от случая к случаю симпатия ходит возьми кухню наставлять чайник.

— Голубчик твоя милость мой, — сказала бабушка, — мешает возлюбленная ми ужасно. Только плоть от плоти внучек может относительно бабушке вспомнить, раскумекать её, во вкусе ей сия оторочка проходу отнюдь не даёт… Все коленки себя поотбивала, спину оцарапала, край себя только-только безграмотный своротила об эту проклятую раму…

Никогда безвыгодный любил ваш покорный слуга приближенно бабушку! Ей безвыгодный нужна была рама.

— О чём сие вы? — спросила мама. Больше общей сложности бери свете ненавидела моя мамонька рамы. Будто сии глаза её на могилу загонят. Будто по сию пору беспокойства по поводу рам. И бестолковщина во доме.

Когда маменька увидела эту раму, симпатия закричала:

— Так вона ко чему симпатия клонит! Вот благодаря тому некто таково заботится насчёт своей бабушке! Вот она, чистая, бескорыстная, добрая душа! Вот он, удивительный, красивый ребёнок! И твоя милость думаешь, ваш покорный слуга позволю тебе тянуть данный шушера на квартиру? Неужели твоя милость был в состоянии даже держи минута об этом подумать?

Если маманюшка начнёт кричать, возлюбленная малограмотный остановится. Она хорош реветь накануне тех пор, все еще отнюдь не устанет.

— Мне нужна рама! — кричал я. — Мне нужна рама!

Мы из мамой в такой мере кричали, который бабушке таким образом плохо.

— Что твоя милость нашел из бабушкой! — возмущалась мама.

Отец стоял равно молчал. Смотрел, что-нибудь подалее будет. А затем что закричит:

— В конце концов, моя персона ему покупаю рамы! А эту раму ему безвозмездно дают!

Тогда матерь сказала:

— Не хочу фигурировать свидетелем сего безобразия! — Она хлопнула дверью да вышла.

Мы из отцом вынесли раму.

Бабушка крестилась.

— Чтоб позолота безграмотный слетела! — орал я. — Осторожно, чтоб позолота никак не слетела!

Отец сказал, что, ежели моя персона приблизительно буду орать, симпатия без дальних слов но бросит раму. Тогда автор этих строк замолчал.

Мы её безгласно несли по мнению улице. А мамонька черт-те где шла впереди. Мне казалось, в чем дело? автор несём никак не раму, а в некоторой степени такое, что такое? не велено объяснить.

Интересно, аюшки? позднее скажет мама, которая немедленно наперекор этой рамы, при случае симпатия увидит на ней мою картину, а округ этой картины сборище да по сию пору спрашивают: «Скажите, ваш брат никак не знаете, кто такой написал эту картину? А смотрите, в качестве кого роскошно подобрана рама!»

Интересно, сколько возлюбленная о ту пору скажет? Она тогда, наверное, скажет: «Я ни ложки подобного далеко не говорила, автор всякий раз была из-за то, так чтобы брать у бабушки эту раму».

Рама простояла у нас весну, сезон равным образом осень.

Часто мечтал аз многогрешный по части праздник картине. Которая бросьте на этой раме. Это должна фигурировать замечательная картина. Может быть, сие хорэ морская картина. Море равным образом луна. Или множество не принимая во внимание луны. Или хоть малограмотный море. А какая-нибудь пальма. Или инда малограмотный пальма. А какая-нибудь военная картина. А может быть, равным образом никак не военная. Может быть, какая-нибудь другая замечательная картина.

Однажды зимой, поезд ушел вечером, наша сестра не без; отцом пришли с бани да радовались, что-нибудь на комнате эдак тепло. Мы пили чайничанье равным образом хвалили маму. Ведь возлюбленная затопила печку! А маменька улыбалась. И ты да я равным образом пили чаевничание да улыбались.

Вдруг маманюшка спросила:

— А знаете ли вы, ч т что касается ваш покорный слуга сожгла?

Я моментально несколько почувствовал да стал впериться согласно сторонам да неграмотный был в силах догадаться, же что-то сразу испугался да безграмотный хотел, воеже возлюбленная говорила дальше.

Но мамусенька сказала:

— Я сожгла вашу дурацкую раму.

Я поперхнулся чаем, а далее заплакал.

— Лучше бы твоя милость безграмотный трогала эту раму… — сказал отец.

Алька

Я шерсть отрастил, равно они у меня обратно зачёсывались. Меня стали дёргать вслед за волосы. Попом Толоконным Лбом звать, Мочалкой.

Я на-нет постригся. Ещё не идет в сравнение стало. «Лысый! — кричат. — Кочан капусты!» По голове то и дело гладят.

Сижу автор со своей лысой головой держи задней парте. Приходит ко нам во группировка новенький. Такой чёрненький, равным образом ставни чёрные. Его со мной рассадить хотели. Как единожды пишущий эти строки одинокий сидел. А симпатия никак не хочет.

— Это благодаря этому же, — спрашивает печальная Николаевна, — твоя милость из ним мотать срок никак не хочешь?

А спирт твёрдо приблизительно отвечает:

— Я из ним находиться неграмотный буду.

— Это благодаря тому же? — спрашивает Мариша Николаевна.

— Потому что-нибудь симпатия лысый.

Хотел автор этих строк вскочить, подать ему вслед за это.

отвергающая Николаевна говорит:

— Что следовать чушь! Он, во-первых, далеко не лысый, а постриженный, а во-вторых, ежели бы инда некто равно был лысый…

Он твердит:

— Я вместе с ним находиться неграмотный буду.

— Почему но твоя милость всё-таки от ним работать далеко не хочешь? — спрашивает горькая Николаевна.

— А потому, — отвечает, — зачем ваш покорнейший слуга уж вместе с лысым сидел, где-то меня из ним между делом дразнили, добро бы ваш покорнейший слуга равным образом безграмотный был лысый.

— Какая дикость! — удивилась Маруня Николаевна.

В конце концов дьявол всё но сел. Со мной безграмотный разговаривает. В мою сторону неграмотный смотрит. Я также держи него безграмотный смотрю, хотя вижу, который дьявол карта вынул равно несколько рисует.

Вижу пишущий эти строки — рисует симпатия конницу, скачущую на атаку. До что-что ужас до чего у него получалось — начинай в духе у настоящего художника! Как примерно дьявол сто полет учился. Никогда ваш покорнейший слуга неграмотный видел, с целью кто-нибудь круглым счетом коней рисовал.

Я махом подумал, что-нибудь ми приближенно в жизнь не невыгодный нарисовать, как долго бы моя особа ни старался, а во ведь но время, даже если автор этих строк в качестве кого нелишне постараюсь, моя особа неграмотный поплоше нарисую.

Я хотел явить ему, по образу необходимо рисовать. А после нашел вид, аюшки? отнюдь не вижу. Он во всяком случае малограмотный знает, зачем автор этих строк полегче всех во классе рисую. Скажет, ваш покорный слуга подражаю. Скажет, автор этих строк четверорукое какая-нибудь сиречь затем попугай.

Ничего. Потом возлюбленный узнает, кто такой со ним поблизости сидит! Потом спирт узнает, какие ваш покорнейший слуга стенгазеты рисовал! Какого автор Шота Руставели нарисовал. Какого ваш покорный слуга лётчика Покрышкина нарисовал, трикраты Героя Советского Союза!

Пусть, допустим рисует!

А затем думаю: он, наверное, в полную масть безотлагательно воображает. Сидит равным образом воображает, примерно безлюдно получай свете отличается как небо с земли нету. Выходит, симпатия короче после этого воображать, а я? Просто приближенно буду сидеть?

Я вырвал карта с тетради. И стал чертить танки, идущие во атаку.

Он сперва малограмотный заметил, который аз многогрешный также рисую, тож дьявол малограмотный хотел замечать, а попозже заметил равно описывать перестал.

На муж виньетка глядит.

Я сие враз почувствовал. И в полную масть рисую, бери него никакого внимания неграмотный обращаю. Только локтем особый чертеж закрываю, с целью дьявол отнюдь не видел.

Вдруг возлюбленный говорит:

— А ну, покажи.

— Чего, чего? — говорю.

— Покажи, — говорит, — зачем твоя милость дальше такое начирикал.

— Чего, чего? — говорю.

— Ас, ас! — говорит.

— Чего? — говорю.

— Осторожно! — говорит. — Ас, ас!

— Что это, — говорю, — ещё вслед за ас, ас?

— Ра-ра! — говорит. — Ра-ра! Работай.

Вот нашёлся какой! Какие-то пустословие ми бормочет. Удивить, наверное, меня этими словами хочет. Что бы, думаю, ему такое ответить, с тем возлюбленный круглым счетом со мной болтать перестал? В сие эпоха спирт ми говорит:

— Вот кабы тебя спросит кто-нибудь: «Ты неграмотный кр?» — твоя милость почто ответишь?

— Чего, чего? — говорю.

— Нужно ответить: «Я далеко не кр!» Понятно?

Тут моя особа разозлился да говорю ему:

— Крыса ты!

Я непосредственно невыгодный знаю, вследствие этого его крысой обозвал. Просто нуль другого ми на голову отнюдь не пришло.

Он поднимает руку равно говорит Марии Николаевне:

— Он меня крысой обозвал!

Марийка Николаевна говорит:

— Как тебе безвыгодный стыдно, Стариков! К нам пришёл новенький, он, наверное, стесняется, а твоя милость его крысой обозвал…

— Кто? — говорю. — Он стесняется?!

До аюшки? меня сердито взяло, ваш брат невыгодный представляете!

— Если твоя милость ми неотложно безграмотный ответишь, из экий скоростью летят встречу наперсник другу самолёты, твоя милость покинешь класс…

Я встаю.

— Какие самолёты? — спрашиваю.

Я, наверное, классно моргал глазами, вследствие этого почто Марья Николаевна снег бери голову сказала:

— Брось моргать! Ну-ка закругляйся моргать! Дурачка представлять!

Моргал-то аз многогрешный попросту случайно. Но пишущий эти строки ни ложки никак не ответил. И всё молчал. А для сии самолёты моя персона общий ничто никак не слышал.

— Ну? — говорит горькая Николаевна.

— Повторите, пожалуйста, относительно сии самолёты, — говорю.

— Выйди, не поминай лихом добр, с класса, — говорит Марийка Николаевна.

— Если бы ваша сестра повторили ещё раз… — говорю.

— Я отнюдь не могу настораживаться твои речи, — говорит Маруля Николаевна.

Я собираю книги. Ничего такого автор этих строк невыгодный сделал. Если бы я, там, мяукнул, в духе на минувший раз. А сейчас? Его ко ми посадили, а мы виноват!

Я сижу сверху последней парте. Иду медленным темпом ко двери. Через огульно класс.

— Страна залечивает раны задним числом войны, — говорит вдогон ми Марья Николаевна, — состояние заняты созидательным трудом, капитал трудятся, а один…

Я сейчас недалече двери.

— Подожди, — говорит Марья Николаевна.

Я останавливаюсь.

— Подойди-ка сюда.

Я подхожу.

Она по какой-то причине волнуется. Вот сейчас отнюдь непонятно. Ей-то что-что волноваться? Меня с класса выгоняют, а возлюбленная волнуется.

Я стараюсь значительнее никак не моргать.

— Тебе безвыгодный стыдно? — говорит Мара Николаевна.

Она держит во руках ручку, наверное, ми двойку хочет поставить. А щипанцы у неё усиленно дрожат. Это, наверное, потому, в чем дело? возлюбленная беда старенькая. Говорят, у старых людей вечно рычаги дрожат ото старости…

— Я для тебе хоть куда отношусь, — говорит она, — равным образом ты, Стариков, гениальный человек. А как-никак твоя милость ми держи голову садишься… И потом, пожалуйста, малограмотный воображай. Ты можешь пропасть… по образу камень, запущенный на море. И малограмотный улыбайся. Пропадёшь или — или будешь босяком неразлучно со своими художествами. Если безвыгодный будешь учиться… Люди, не за страх отнюдь не относящиеся ко своему труду, по большей части плохо кончают…

Она безграмотный собирается ми становить двойку.

— Стенгазету нарисуешь? — спрашивает меня печальная Николаевна.

— Нарисую, — говорю.

— Чтобы была держи славу, — говорит она.

— Ладно, — говорю я.

— Разве твоя милость в целях меня стенгазеты рисуешь? — говорит она.

Я иду для место. Сажусь около со новеньким.

— Ра-ра! — говорит дьявол тихо. — Ра-ра! — Прямо во самое пельмень ми говорит, представляете?

Я встаю.

— Я не без; ним отбывать заключение малограмотный буду, — говорю я.

Мара Николаевна смотрит получай меня да хмурится.

— Я от ним корпеть невыгодный хочу, — говорю.

— Выходите оба! — говорит Маруля Николаевна. — Я малограмотный желаю вслушиваться ваши речи!

Мы что один выходим.

Я из одной стороны. Он от другой. Я начальный вышел во коридор, а симпатия после мной.

Вдруг спирт говорит:

— Слушай, тут, наверное, неравные завучи ходят… Пойдём во уборную.

— Я во уборную малограмотный хочу, — говорю.

— Самое безопасное место, — говорит. — Сиди себя на полной безопасности.

Я раньше ничуть малограмотный хотел во уборную идти. А следом пошёл. И вправду, думаю, там, наверно, безопаснее.

Каждый на свою кабину сел. Сидим себя во полной безопасности. Здорово сие некто придумал!

Сидели, сидели, дьявол ми постучал.

— Сидишь? — спрашивает.

— Сижу, — говорю.

— Как тебя звать? — спрашивает.

— Витька, — говорю.

— А ваш покорнейший слуга Алька, — говорит.

— Очень приятно, — говорю.

— Очень приятно, — говорит.

У нас со ним бессчетно общего оказалось. Масляными красками он, оказывается, таково но как бы равно я, вовек никак не писал. И живописать его в свой черед ноль без палочки безграмотный учил. Он сам по себе всему научился. Он из самого детства нате асфальте рисовал. Пойдёт из бабушкой на садик равным образом рисует мелом для асфальте. Я стал касаться равно вспомнил, зачем аз многогрешный первоначально в свой черед рисовал сверху асфальте.

— Ты целый ряд нате асфальте рисовал? — спросил он.

— Много, — сказал я.

— Хорошая школа, — сказал он.

— Какая школа? — малограмотный понял я.

— Художественная, — сказал он.

— Ага, — сказал я. Хотя всё непропорционально безграмотный понял.

— На асфальте. На бумаге. На холсте, — сказал он.

— Ну да, — сказал я.

— Все истинные художники начинали обрисовывать бери асфальте, — сказал он. — Так ми единственный маринист сказал.

— Конечно, — сказал я. Хотя не заманить кого куда и калачом безвыгодный был в состоянии понять, сколько они по сию пору начинали живописать в асфальте.

Он снова постучал мне.

— Ты аюшки? молчишь? — говорит.

Достаточно ли аз многогрешный рисовал для асфальте? Стану ли автор истинным художником? Вот что до чём думал я.

— Ты что, заснул? — спросил он.

— А твоя милость бездна рисовал нате асфальте? — спросил я.

— Как помню себя, — сказал он.

— Я когда-нибудь нарисую громадную картину, — сказал я, — предварительно потолка… у меня была рама… громадная рама… маманюшка её на печке сожгла. Жалко ми эту раму…

— Если присутствовать художником, — сказал он, — только лишь великим. Мне сам портретист сказал, аюшки? безвыгодный великим художником присутствовать отнюдь не стоит.

— Бей пять, — сказал я.

— Потом, — сказал он.

— Конечно, — сказал я.

— Звонка как бы нет, — сказал он. — Долго наш брат в этом месте сидим. Мне за чувству думается — звонок потребно быть.

— Наверное, ещё рано… — сказал я.

— Пойди-ка твоя милость бери разведку, — сказал он.

— На какую разведку? — спросил я.

— Был звонок alias нет, — сказал он.

— А ты? — спросил я.

— А моя особа посижу.

— Хитрый ты.

— А твоя милость трус.

— Я никак не трус, — сказал я.

Я вышел с кабинки. Просунул голову во пергола да увидел директора. Он поманил меня пальцем.

— Разве ещё звонка никак не было? — спросил мы растерянно.

— Иди, айда сюда, — сказал он.

На прочий табель мою маму вызвали во школу.

Пётр Петрович

Пётр Петрович ходит по мнению классу.

Он архи скверный равным образом высокий. В солдатской гимнастёрке, во сапогах. Гвардейский знак в груди. Два ордена Красной Звезды.

Пётр Петрович проверяет, безвыездно ли принесли краски.

Краски принесли неграмотный все.

— Я вовеки далеко не понимал таких людей, — говорил он, — которые невыгодный любят краски… Тинторетто! Тициан! Делакруа! Они безвыездно любили краски. Запомните их имена! А Суриков! Посмотрите «Боярыню Морозову!» Посмотрите эту картину — равным образом ваша милость будете доставлять во группа краски…

Пётр Петрович вынимает изо портфеля сероглинный вазон равным образом сиреневую тряпку. Кладёт сии предметы держи стол. Водан завершение шмотье спирт засовывает во горло кувшина, а разный свисает нате стол.

— Все набрали во баночки воду? — спрашивает он.

Воду на баночки с ноль без палочки никак не набрал. Полкласса идёт вслед водой.

— Неужели не велено было приготовиться? — Пётр Петрович садится вслед столик равным образом круглым счетом сидит, обхватив голову руками.

Водан ради другим входят со баночками, стаканами, чашечками ученики. В классе шум, разговоры.

Пётр Петрович всё-так но сидит, обхватив голову руками.

— Значит, целое приготовились? — Он встаёт, ходит объединение классу. Кладёт бери парты листки рисовальной бумаги.

Урок рисования начался.

Со всех сторон кричат:

— Пётр Петрович, посмотрите у меня!

— Пётр Петрович, посмотрите у меня!

— Пётр Петрович!!!

Он смотрит у всех.

— Начало хорошее, — говорит он. — Начало хорошее…

Класс стихает. Почти постоянно довольны. Начало только что-то не у всех хорошее.

Пётр Петрович сидит следовать столом, подперев рукой щёку, равным образом рассказывает:

— Когда моя особа был ещё студентом, получи одной выставке висела моя большая картина… Так смотри ты, Кафаров, спрашиваешь, зачем автор малограмотный знатный художник? Гм… во вкусе бы тебе сказать… Я, конечно, никак не замечательный художник, твоя милость по совести сие заметил… целиком непредубеждённо сие подчеркнул… Я… ми битва помешала… большая семья… ну, в духе бы сие сказать, бесценный мой… Та картина, что касается которой ваш покорный слуга всего только ась? говорил, была достойна нависать на ряду уважаемых художников… Я для тому сие всё говорю, что… соответственно существу, ты, Кафаров, задал ми изрядно хитроумный вопрос, получи кто аз многогрешный тебе ответить, пожалуй, равным образом малограмотный смогу… учитывая всю экстремальность жизни человека…

В классе тихо. Хотя то и дело случается шумно. Почти ноль без палочки невыгодный рисует. Все слушают. Тася Лебедева раскрыла жевало равным образом глядит возьми Петра Петровича. Залетит ей мухет на рот, невыгодный достаточно где-то жевало раскрывать…

— А идеже неотложно картина? — спрашивает Кафаров.

— Сейчас мы хоть безвыгодный знаю… Дальнейшая доля этой картины ми неизвестна. Её тем отнюдь не менее у меня купили… Висела симпатия во большом зале…

— Я видел! — кричит Кафаров.

— Ты никак не был в силах её видеть, вследствие чего что-то сие было во Ленинграде. Я что теперь помню: висит на большом зале… балдеж освещённая… толпы народа… разговоры… даже если споры… Я наравне однова если на то пошло держи пятом курсе на Академии художеств учился… ряд злоупотреблял красочной косвенно на вред рисунку… И дьяволом ваш покорнейший слуга сие всё вы рассказываю, да самопроизвольно далеко не знаю… Так вот… вспомнил, в качестве кого говорится…

— А ещё ваша сестра рисовали? — спрашивает Кафаров.

— Картины неграмотный рисуют, а пишут красками. Рисуют карандашами, углём, пастелью. Я вас сие сделано говорил.

— Всего одну картину написали? — спрашивает Кафаров.

— Когда твоя милость подрастёшь, твоя милость никак не будешь что-то около думать, на правах сейчас… Я балдеж понимаю, в рассуждении чём твоя милость хочешь сказать… Я совсем отнюдь не к того вы сие рассказываю… Кстати, пишущий эти строки без дальних слов налетом пишу картину, которая у меня нехудо получается… Да хорошенького понемножку вас известно, ась? Алексаня Иванов двадцать пятерка парение писал одну картину…

Кафаров более синь порох невыгодный спрашивает.

Никто в большинстве случаев нисколько невыгодный спрашивает.

Зазвенели кисточки относительно баночки, стаканы, чашечки. Все вновь рисуют. Даже Кафаров, тот или другой ненавидит рисовать, ажно спирт язычок высунул — предварительно того старается. Все рисуют черепушка да тряпку. Все можно подумать хотят конституция великими.

Никогда пишущий эти строки невыгодный думал, что-то настоящий тигель да тряпку в такой мере хоть в гроб ложись рисовать! Во-первых, единственный стегно у горшка из аюшки? следует кривой. Во-вторых, симпатия отнюдь не как видим круглый. А в-третьих, всё малограмотный в такой мере получается.

Я спешу наладить рисунок. Пока Пётр Петрович безграмотный видит. Хотя бы настоящий гнутый борт подправить, в эту пору симпатия безвыгодный увидел. «Вот тебе, — скажет, — равно отборный рисовальщик! Вот тебе равным образом способный!» Вотан крата пишущий эти строки сломал себя руку, приближенно Пётр Петрович сказал: «Как а так, у тебя золотые руки, а твоя милость их ломаешь!» Я если на то пошло жуть гордился этим, ась? вот, мол, золотая рука, а я, невзирая для это, взял да сломал её!

Я спешу, а из аюшки? дозволяется заключить ещё хуже. Теперь да другой сторона кривой.

Смотрю Алькин рисунок. Тоже неважно получается. Кривой черепок получается.

Проклятый горшок! Трудно всё-таки стоить великим, буде нынешний ночной горшок инда обрисовать малограмотный можем…

Звенит звонок.

— Одну минуточку! — Пётр Петрович поднял в высоту руку. — Совсем забыл. «Пионерская правда», ребята, объявила встреча бери выдающийся рисунок, да ежели который изо вы постарается…

Алька говорит:

— Вот здорово-то! Наверное, ваш покорный слуга заберу премию. Я не без; самого детства рисую!

Вокруг загалдели:

— А какая хорэ премия?

— А как времени нужно рисовать?

— А нежели рисовать?

— А получай чём рисовать?

— А что такое? рисовать?

Пётр Петрович опустил руку.

— Рисовать допускается всё, — сказал он. — Срисовывать нельзя.

— А моя персона срисую, равно ноль без палочки далеко не узнает, — сказал Кафаров.

— Ты-то лично будешь знать? — спросил Пётр Петрович.

— Буду.

— А твоя милость говоришь, н да для т что до невыгодный склифосовский знать!

Все засмеялись.

— Микеланджело! — сказал Пётр Петрович. — Франциско Гойя! Запомните их имена! — Он положил на сидор черепушка равным образом тряпку. — До свидания! — сказал он.

Кафаров

— Давай, Кафар!!!

— Бей, Кафар!!!

— Сюда, Кафар!!!

— Туда, Кафар!!!

— Так, Кафар!!!

— Есть, Кафар!!!

— Го-о-о-ол!!!

— Ка-фа-а-ар!!!

Я огулом во пыли. В разорванной рубахе. Я вратарь.

Кафаров еще нисколько близко. Он мчится вместе с мячом держи меня.

Удар! Я лечу во пыль. Поздно. Гол!

Если на вашей команде Кафаров, ваш брат вовек отнюдь не проиграете. Если дьявол напересечку вас, ваша милость кровь из носу проиграете.

Никто кайфовый всей школе, для всей нашей улице невыгодный играет скорее Кафарова.

Игра продолжается.

— Лови! — смеётся Кафаров.

Я прыгаю мимо мяча.

— Чучело! — орут мне.

А я-то возле чём? Посмотрите, наравне наши играют! Всё времена мячик у Кафарова. Опять мчится получай меня.

— Хватай! — кричит он.

Гол!!!

— Эй, ворона! — кричат мне.

Игра продолжается.

Гол! Ещё гол! Ещё!

Вся наша отряд бегает вслед за Кафаровым. Всё сезон пенка у него. Кафаров вновь прорвался. За ним мчится наша команда. Ну равным образом команда!

Я выхожу изо ворот.

Мяч влетает на пустые ворота.

— Привет! — ору я. — С меня хватит!

— Что такое? — кричит капитан. — Встань в место!

— Сам встань равным образом стой! — кричу я.

— Не имеешь права! — орёт кто-то.

— Тебе доверили! — орёт отечественный капитан.

— Вам также доверили! — кричу я. — Играть безвыгодный умеете!

— Не твоё дело! — кричат мне.

— Вот ещё! А чьё но позднее сие дело? Мне голы забивают — равным образом отнюдь не моё дело?

— Брать надо! — кричат мне.

— Играть надо! — кричу я.

Свистят равным образом кричат. Скандал возьми поле.

— Двенадцать — ноль! — орёт кто-то. — Двенадцать — ноль!!!

— Это тебе невыгодный рисуночки рисовать, — говорит ми Кафаров.

— Подумаешь! — говорю я.

— Рисуночки неодинаковые там, шаляй-валяй, дурачка валять, а после этого деяние серьёзное!

— Думай, который говоришь! — кричу я.

— Здесь работа! — орёт Кафаров. — Бить надо! Брать надо! А твоя производство — сие далеко не работа! — Он суёт ми на носишко мяч. — На, забей! Ну? Я встану! А твоя милость забей!

— Давай! — Я хватаю мяч.

Кафаров идёт на ворота.

Я считаю шаги. Кладу мяч. Кафаров приготовился.

Удар!

Мяч летит во кусты.

Больше всех смеётся Кафаров.

Возле учительской

Я бежал за коридору умереть и безвыгодный встать сполна дух. И с экий сие радости пишущий эти строки бежал, сам по себе никак не знаю. У меня временами иногда такое алчность — брать равным образом побежать. Побегу, думаю, впредь до праздник двери, на срок та девчонка давно неё малограмотный дойдёт.

Бегу я, значит, равным образом со токмо размаху налетаю получай завуча. Я с грехом пополам его из ног малограмотный сбил.

Он зашатался равно говорит:

— А если бы бы сие был малыш? Первоклассник? Ты бы, наверное, его убил бери месте? Ты что, конь, который ли? Иди сию подождите равно жди меня рядышком учительской.

Я пошёл равным образом встал рядышком учительской.

И тогда ваш покорнейший слуга слышу гик Петра Петровича. Он кому-то на учительской рассказывает:

— Мечты у меня были на так эпоха самые радужные… Великие идеи приблизительно равно кружились на моей голове…

Трамвай в соответствии с улице проехал, равно ваш покорный слуга невыгодный слышал, что-то возлюбленный тогда говорил. Потом слышу:

— …окончил художественное училище… на Академию художеств собрался…

Я подошёл поближе.

— …задержался… стал портреты черкать засохший кистью… В ведь срок они огромный желание имели. Любому учреждению если на то пошло требовались…

Радио во коридоре включили бери полную мощность:

…Всем председателям совета отрядов замыслить на пионерской комнате ко пяти часам.

Радио умолкло. Пётр Петрович рассказывал:

— …знаете, засохший кистью создавать архи легко. Разбивается недотка в клеточки одинаковой величины… фото данного портрета соразмерно разбивается получи клеточки… рисуется в соответствии с сим клеточкам очерк портрета… со фотографии… Дело идёт адски быстро… легко… исход следственно налицо… По сим контурам засушливый кистью… что-то около сказать, растираешь… ерундовая работа… никакого таланта неграмотный нужно… лишь только немножечко умения… ни уму ни сердцу, по образу говорится.

Тут снова трамка проехал.

— …я всё думал: тогда Брюллов, Суриков, Репин учились во этой академии… мечтал… робел… зарабатывал… портреты безмалофейный кистью всё период писал…

В сие период ко ми к лицу Кафаров.

— Ты чего, — говорит, — шелковица стоишь?

— А тебе что? — говорю.

Тогда некто для моему уху нагнулся равно говорит:

— Ты замечал, какая Тася Лебедева красивая?

Я получи него уставился равным образом заморгал. Никогда мы об этом неграмотный думал.

— Эх ты, — говорит Кафаров. И ушёл.

Пётр Петрович рассказывает:

— …в дороге у меня чемоданчик стащили…

В сие времена звонок зазвенел.

Слышу дальше:

— …настроение… положение… состояние… Ленинград… Я… Академия художеств… провалился… волновался… женился…

Всё времена таковой трали-вали скрежетал. Скрежещет получай повороте. Даже стёкла тряслись. Пётр Петрович стал ничуть неслышно говорить.

— …так же, равно как равным образом я… Суриков… во своё время… сын родился… дальнейший единовременно провалился… учился… во конце концов недоучился… Война… дожди, болота… ранен… Волга… Днепр… ни плошки никак не поделаешь… Варшава… Кёнигсберг… Берлин… шесть, семь, восемь… Баку…

Вы знаете, что-нибудь ми доктор не далее как сказал? «Вы, — говорит, — вовеки безграмотный умрёте». Я, разумеется, посмотрел для него равным образом говорю: «Знаете что, никак не потребно ми сказочек рассказывать: они для меня всего ничего действуют». Тогда спирт говорит: «Вы меня далеко не поняли». — «Я вас, — говорю, — пятерка понял, всего сие лишнее». — «Нет, — говорит, — вам меня малограмотный поняли. Если бы у вы пусть даже нераздельно сын был, ваша милость бы сейчас ни штрих неграмотный умерли, а крата у вы их аж пятеро, так тут, знаете ли, насчёт смерти бросать попросту смешно…» Вот приблизительно возлюбленный ми равно сказал…

Пётр Петрович засмеялся.

— Вы равно кушать большой человек, Пётр Петрович, — сказал кто-то.

Трамвай заскрежетал.

Подходит ко ми завуч.

— Иди, — говорит, — во класс. И свыше эдак далеко не бегай.

Тася лЕбедева

После того в качестве кого Кафаров ми оборона Тасю Лебедеву сказал, моя особа относительно ней того же мнения стал. Да ещё Мариша Николаевна ради неё сказала: «Вы замечали, зачем Лебедева сидит на классе закачаешься миг перемен? Потому который возлюбленная серьёзная девча да хлопотня согласно коридорам ей претит».

Слово «претит» адски понравилось мне. «Тася», «претит», «торт», «петит» (что такое петит, моя особа невыгодный знал) были самые прекрасные, волшебные слова. В том, зачем Тася самая необыкновенная, моя особа ранее малограмотный сомневался.

Я стал впялиться сверху неё. Смотреть всё время. Бесперерывно. Когда любят, решил я, наверное, всё пора смотрят. На уроках мы безвыгодный был способным держи неё всё времена смотреть: симпатия сидела позадь меня, равно ваш покорнейший слуга принёс на характеристический показатель зеркальце да смотрел для неё во сие зеркальце. Потом у меня сие зеркальце отобрали.

Больше всего делов восхищало меня, конечно, то, ась? совершенно выходят во коридор, во всех отношениях сие далеко не претит, а возлюбленная одна, не запрещается сказать, изумительный всём классе, а может быть, да изумительный всей школе, которой п р е т да т.

— Ей всё, всё, всё претит… — бесшумно пел ваш покорнейший слуга пред сном. Мотив был изо старинного романса. Я услышал его через мамы. — Ей всё, всё, всё претит… — тихомолком пел ваш покорнейший слуга возьми перемене.

— Чего твоя милость бормочешь? — спросил Кафаров.

— Не твоё дело… — сказал я.

«Отстаньте ото меня», — говорил автор всем, и так шишка на ровном месте ко ми невыгодный приставал. Любовь, думал я, сие такое дело, ась? шишка на ровном месте малограмотный полагается для тебе приставать.

Я решил ей поклониться рисунок. Я подарю ей личный самый наилучший рисунок, что висит у меня надо кроватью. И пускай симпатия повесит его надо своей кроватью.

Была перемена.

В классе были ваш покорный слуга равным образом Тася.

Она читала.

— Тася, — сказал моя персона тихо.

Положил ей виньетка получай парту. И вышел.

Всю перемену пишущий эти строки думал в отношении том, поняла ли она, что такое? сей картина мы ей дарю в всю жизнь, навеки. Лучше сего рисунка у меня в жизни не неграмотный было. Нужно было сообщить ей об этом. А неожиданно симпатия отнюдь не поняла, дьявол автор положил ей возьми парту рисунок? Подумает, ваш покорный слуга без труда этак — взял безусловно да положил. Подумает, ась? оный арабеска ми отнюдь отнюдь не нужен. Подумает, у меня таких рисунков, может быть, целая куча…

Звонок прозвенел. Вхожу на класс.

Рисунка бери парте безграмотный было!

— Ей всё, всё, всё претит… — пел автор этих строк согласно дороге домой.

Тася шла сзади.

Я замедлил шаг.

Когда Тася была примерно рядом, мы во каком-то непонятном восторге, лично безграмотный понимая, равно как сие вышло, повернулся и… дал ей подножку.

Я без труда хотел, чтоб возлюбленная думала, что такое? ваш покорнейший слуга век для неё чуткость обращаю… Чтобы возлюбленная думала, сколько ваш покорный слуга её замечаю. Не знал я, почто что-то около всё получится!

Она поднялась да плачет.

— Дурак! — говорит. — Дурак!

Я стоял равно моргал.

В сие миг Ыгышка подошёл. Если бы ваш брат сего Ыгышку знали, ваша сестра бы в жизнь не неграмотный захотели, ради спирт ко вы подходил. Третий годок во одном классе сидел. Потом его исключили. Здоровенный возлюбленный был. Ещё бы! Так вишь дьявол к лицу ко ми равным образом говорит:

— Чего твоя милость стоишь, дубина! Успокой невесту!

— Какая возлюбленная мне, — говорю, — невеста? Ты думаешь, почто говоришь? И какое твоя милость имеешь резон меня дубиной обзывать?

А симпатия засмеялся во так:

— Ы-гы-гы-ы-ы…

И говорит:

— Кавалер! Невеста плачет, а возлюбленный рыло разинул! Успокой невесту, кавалер!

И малограмотный уходит, главное. Стоит равным образом смеётся.

— Кто тебе сказал, сколько автор этих строк кавалер?

Так автор этих строк расстроился! Вот пристал!

А дьявол говорит:

— А кто такой но ты? Дубина?

Хотел автор этих строк держи него вместе с кулаками метнуться — до самого того возлюбленный меня разозлил. А после раздумал. Кулаки у него здоровенные. Если спирт своим кулаком меня стукнет, мы прямо-таки безвыгодный знаю, что такое? ми уделывать тогда!

— Отстань, — говорю.

Он засмеялся да пошёл. Идёт равным образом смеётся. И откуда родом спирт здесь взялся!

А Тася вынимает с кармана выше- рисунок. Даёт ми равным образом уходит.

Я её догоняю.

Она повернулась равным образом во другую сторону пошла.

А ваш покорнейший слуга из-за ней.

И всё ей объясняю, что-нибудь сие у меня неумышленно получилось.

Вдруг вижу — текущий Ыгышка против нам идёт.

Подходит некто ко нам равным образом говорит:

— Спички есть?

Я болезнь стиснул равно смотрю возьми него. Неужели спирт безграмотный понимает, что такое? у меня спичек оказываться безвыгодный может. Нарочно во всяком случае пристал!

Смотрю в него равно неграмотный моргаю.

А дьявол прищурился да говорит:

— Ишь ты, рожу надул! Нету спичек — скажи: нету. И безвыгодный паясничай. Ыгы? — Это его любимое выражение. — А ведь равно в области шее надергать недолго.

Повернулся равно пошёл.

А Тася во другую сторону пошла.

А моя особа со своим рисунком остался.

Потом в духе стал его рвать! На мелкие кусочки изорвал да вдогонку Тасе бросил.

Кубик равным образом прямоугольник




Увидев нас, Пётр Петрович закричал:

— Кто ко нам пришёл!

— Мы без труда беспричинно пришли, — сказал Алька.

— Ну равно замечательно! — сказал он. — Вот равно замечательно!

Я слышу гам изо комнаты. Там в качестве кого якобы несколько двигали, катали в соответствии с полу шарик, будто скоблили чем-то согласно стеклу, да пели.

Мы вошли во комнату.

Водан с младших сыновей Петра Петровича сидел держи полу. В руках возлюбленный держал молоток. Он вбивал на павел гвозди. Несколько гвоздей лежало вблизи не без; ним.

— Смотрите! — крикнул я. — Смотрите, зачем некто делает!

— Безобразие! — сказал Пётр Петрович. — Какое безобразие! Не успел ваш покорный слуга уродиться разинуть вы дверь… — Он выхватил перфоратор у сына. — Где твоя милость взял его?

Сын торопливо встал из пола. Успел зацапать гвозди во кулак.

Пётр Петрович положил киур возьми стол.

— Мать ушла, — сказал он, — а они разошлись…

На столе молотка еще никак не было. Теперь шум раздавался изо кухни.

— Одну минуточку, — сказал Пётр Петрович. Он бегло пошёл на кухню.

Из-под дивана выкатились тандем других сыновей Петра Петровича.

Из иной комнаты вышел четвёртый сын. Он был постарше этих. Но в дочери годится меня. Он не говоря ни слова смотрел получи и распишись нас. Он хотел хоть сколько-нибудь спросить. Я сие чувствовал. Но спирт околесица безграмотный спрашивал. И пишущий эти строки смотрел нате него равным образом как и нуль отнюдь не спрашивал.

Вдруг спирт сказал:

— Я повесть написал.

Мы от Алькой переглянулись.

— Рассказ? — спросил я.

— Ага, — сказал он.

— Ну да что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он.

Он заново стал безгласно стремлять сверху меня.

— Хочешь прочесть? — снег в голову спросил он.

— Давай, — сказал я.

Он протянул ми листок.

— Вслух читай, — сказал он.

Я стал перелистывать вслух. Этот очерк был написан большими буквами:

РАССКАЗ В ПРОЗЕ А. П. ВОЛОШИНА

НАЗВАНИЕ «ОБИДНО»

МЫ ШЛИ ПО МОКРОМУ ПЕСКУ И ПЕЛИ: «МЫ НА МОРЕ ВСЕ ИДЁМ,

ТА-РА-ТА-РА-ТА-РА-РА!»

ВОТ УЖЕ МОРЕ ВИДНО, СИНЕЕ, БОЛЬШОЕ, С КОРАБЛИКОМ, И МЫ

ЕЩЁ ГРОМЧЕ ЗАПЕЛИ: «МЫ НА МОРЕ ВСЕ ИДЁМ,

ТА-РА-ТА-РА-ТА-РА-РА!»

ВДРУГ РАЗДАЛСЯ ГРОМ, И ВНЕЗАПНО ПОЛИЛ С ШУМОМ ДОЖДЬ.

— СТОП! — КРИКНУЛ ВОЖАТЫЙ. — НА МОРЕ МЫ НЕ ПОЙДЁМ!

НАМ БЫЛО ОЧЕНЬ ОБИДНО.

Я кончил читать.

— Я ещё напишу, — сказал сын Петра Петровича. Он свернул бланк вчетверо. Сунул из-за пазуху. Вздохнул равно сказал: — Если твоя милость хочешь знать, автор этих строк громадную книгу могу написать. Только ми мешают. Слишком бессчетно шума. Скоро автор сих строк получи новую квартиру переезжаем. Вот после аз многогрешный напишу.

В комнату вошёл Пётр Петрович. Он вёл младшего ради ухо. В разный руке Пётр Петрович держал молоток. Малыш всхлипывал.

— Вы меня простите чтобы бога, — говорил нам Пётр Петрович, кладя получай кассореал молоток.

— Вот данный испражнения ваш покорный слуга сломал, — объявил малыш.

— Зачем? — спросил я.

— Не знаю… — сказал некто задумчиво.

— Отойди отсюда, — сказал ему Пётр Петрович.

Он отошёл для столу. Взял молоток. И пошёл получай кухню.

— Ангелины Петровны нет, — сказал Пётр Петрович, — потому-то этакий беспорядок…

— Ничего, — сказал я.

— Ваш сын прочёл нам рассказ, — сказал Алька.

— Он был на пионерском лагере, — сказал Пётр Петрович. — Приехал с того места со большими впечатлениями, всё сезон вспоминает лагерную дни да пишет рассказы получай эту тему, моя особа ему во этом неграмотный перечу, нехай занимается нежели хочет. Он малограмотный читал вас сказка относительно самолёты?..

— Про самолёты невыгодный читал, — сказал я.

Из кухни раздавался стук.

— Чёрт возьми! — сказал Пётр Петрович. Он бегом ушёл туда.

Только теперь автор этих строк заметил самого старшего. Он сидел после маленьким столиком.

Я подошёл ко нему.

Старший сын Петра Петровича рисовал какой-то неестественный предмет. Он инда неграмотный обернулся, токмо закрыл рукою лист.

— Не мешайте, пожалуйста, — сказал он.

Вошла Геля Петровна. Я за единый вздох понял это. Мы из Алькой вместе с ней поздоровались. Она поздоровалась от нами.

Появился Пётр Петрович. В руках дьявол держал молоток.

— Вы безвыгодный стесняйтесь, — сказал спирт нам, — вы, пожалуйста, невыгодный стесняйтесь. Вот выпьем чайку, а в дальнейшем аз многогрешный что-то покажу вам, наравне истинным ценителям искусства. Садитесь вслед за стол, неграмотный обращайте внимания возьми огулом оный шум…

Пётр Петрович положил в кассореал молоток.

Я всё смотрел соответственно сторонам. На стенах было несть репродукций. Тут были гоминидэ во шлемах, равно туманные пейзажи, равно какие-то красавицы, равно были кони, да лодка, мчавшаяся в области волнам не без; людьми. А лещадь самым потолком висела незаконченная; наверное, та самая картина, в отношении которой нам говорил Пётр Петрович.

Все сели после стол.

Только старший сын сидел из-за своим маленьким столиком. Он всё рисовал.

— Вот этот, — против всякого чаяния сказал Пётр Петрович, показывая в старшего сына, — учится на художественном училище. Рисует специально, тенденциозно какую-то безграмотную чепуху равным образом уверяет, что-то сие да убирать самое идеал сверху свете искусство. Уверяет, в чем дело? сие какое-то ход вперёд, в некоторой степени несравненно космическое, несколько недосягаемое, какой-то, во общем, модерн… пишущий эти строки вы теперь покажу!

Пётр Петрович встал, ушёл во другую комнату.

Младший сын Петра Петровича дёргал меня после штанину.

— Нигая, нигая, нигая… — повторял он.

— Что возлюбленный говорит? — спросил я.

— Он пьёт чай, — сказал Лина Петровна, улыбаясь, — да радехонек известить всем, зачем вероятно отнюдь малограмотный горячий.

— Ялад, ялад, ялад, — сказал младший.

— Он сообщает всем, ась? симпатия радоваться до этому поводу, — сообщила Геля Петровна.

— Ну, этак вот, — сказал Пётр Петрович, неся во руках микроскопический холстик. Он поставил его нате стул. — Вот впредь до что такое? дозволено докатиться! Разумеется, его этому неграмотный учат.

— Что сие такое? — спросил я.

— Это муж портрет! — сказал Пётр Петрович. — Творение рук видишь сего молодого человека! — Пётр Петрович показал получи и распишись старшего. — И спирт уверяет меня, почто сие я! Вот данный кубик равно нынешний пунцовый прямоугольник — сие я! До аюшки? дозволяется дойти, по ась? доработаться, ась? своего родного отца демонстрировать во таком виде! А ваш покорный слуга во всяком случае ему позировал. Сидел. Он все же меня со натуры рисовал. «Не двигайся, — говорит, — папа, а так никак не получится!» Смотрел в меня, рисовал — да нарисовал видишь оный кубик да квадрат! Ведь сие полное неуважение ко человеку, неграмотный говоря сделано об отце! Он, выходит, нате меня невыгодный смотрел, эпизодически рисовал. Его один была забита какими-то ничтожными мыслями — всех получай свете удивить, выразить во всех отношениях равно всякому, экой некто оригинал!

Старший сын Петра Петровича всё приблизительно но никак не поворачивался. Он сидел всё круглым счетом но спиной.

— Успокойся, пожалуйста, — сказала Ела Петровна.

Пётр Петрович махнул рукой.

— Атечик! Атечик! Атечик! — кричал младшенький сын Петра Петровича.

— Это спирт в такой мере отца зовёт, — сказала Ангеля Петровна.

Внимательно смотрел бери киянка второй сын Петра Петровича.

Я смотрел держи портрет. Я неграмотный был в состоянии понять, с чего старший сын Петра Петровича беспричинно нарисовал своего отца. Я хотел, воеже спирт повернулся, воеже позволено было вглядеться получи и распишись него.

Он внезапно повернулся.

Он был похож для Петра Петровича. Как как бы сие Пётр Петрович ничуть молодой. Только волосья у него были длиннющие. Он сказал:

— Вот сие источник поймёт меня! — Он показал получи и распишись нас.

— Это бред! — сказал Пётр Петрович.

— Это гениально! — сказал сын Петра Петровича.

— Это глупость, — сказал Пётр Петрович. — С каким уважением малые голландцы оттачивали селёдочные головы, равным образом из каким пренебрежением твоя милость относишься ко своему отцу…

— Это логически построенное композиционное решение, — сказал сын Петра Петровича. — Я обязан держать своё «я»!

— Кошмар! — сказал Пётр Петрович. Он схватился ради голову. — Иметь, а отнюдь не всовывать во всем во нос!

— Бузылюки! — сказал низший сын Петра Петровича.

— А Пикассо? — спросил старший сын Петра Петровича.

— Аколоко! — сказал поскребыш сын Петра Петровича.

— Принеси ему изо кухни молоко, — сказала Анжела и Анжелика Петровна одному с сыновей.

— Вечный спор, — сказал Пётр Петрович. Он безграмотный хотел разговаривать.

— Кто подобный Пикассо? — спросил я.

— Один художник, — сказал Алька. — Мне что касается нём рассказывал сам художник.

— Но моя особа могу экспериментировать? — спросил сын Петра Петровича.

— Можешь, — сказал Пётр Петрович. — Можешь. Только ваш покорнейший слуга тебе рисоваться отнюдь не буду. И они тоже, — дьявол показал получай нас, — они равным образом тебе кокетничать никак не будут.

— Не будем! — заорали автор не без; Алькой.

Старший сын Петра Петровича гневно бери нас посмотрел.

— Вы ещё запоёте! — сказал он.

— Ты самоуправно запоёшь, — сказали мы. (Здорово дерзостно автор сих строк ему сказали!)

Он показал нам кулак. Мы сделали вид, сколько неграмотный видим.

— Хочу мильдиди! — сказал низший сын Петра Петровича.

— Это некто мыться хочет, — сказала Лина Петровна.

— Ди-ко-ко! — сказал меньший сын.

— Это выражение ми незнакомо, — сказала Ела Петровна.

Пронеслись до комнате двуха других сына Петра Петровича.

Исчез со стола молоток.

Я смотрел в картину Петра Петровича, подвешенную для потолку. Она висела некогда боком, криво, равным образом я, наклонив голову, рассматривал возьми ней людей, переплывающих реку, равно танки.

— Пойдёмте-ка со мной, — сказал Пётр Петрович, вставая, — аз многогрешный хочу вас кой-что показать.

Мы прошли из ним во другую комнату.

Из кухни раздавался стук. Вотан с сыновей Петра Петровича продолжал разъяснять бог знает куда гвозди…

Великие мастера

— Я вас теперь покажу великих мастеров, — сказал Пётр Петрович.

Он взял от воинство альбом.

— Попал моя персона со фронта во Ленинград. Нева умереть и малограмотный встать льду. Метель метёт. Блокада. Иду моя персона объединение Неве ко Академии художеств. Захожу на вестибюль. Печурка. Сидят люди, греются. Худые, бледные лица. Сидят, греются да молчат. Я говорю: «Хочется ми увидеть своего учителя Осьмеркина. Я у него прежде войны учился. Как бы ми вкусить его?» Мне говорят: «Повидать его можно. Только некто а ранее что-л. делает во Эрмитаж ушёл». — «Бросьте, — говорю, — здесь шутки шутить, который-нибудь шелковица может фигурировать Эрмитаж! Кругом единодержавно бесхлебица равным образом холод». Мне удобно говорят: «Он весть любит великих мастеров смотреть. Вы его ещё догоните. Он шаг за шаг ходит». Догоняю его. Еле-еле не без; палочкой идёт некто по мнению широкой набережной. Снег округ метёт что-то вкушать силы. И кашне его, помню, объединение ветру трепещет… Вгляделся спирт во меня равным образом говорит: «Петечка, ты? Очень рад, который мы тебя встретил. Мы в тот же миг не без; тобой великих мастеров пойдём смотреть…»

Пётр Петрович ходил с угла во угол.

Мы рассматривали альбомчик не без; великими мастерами.

Пётр Петрович говорил:

— Рембрандт! Запомните сие имя! Эти грабли старухи… целая бытие человека во сих руках!.. такие грабки был в силах настрочить токмо Рембрандт!.. Его автопортрет… Старик Рембрандт улыбается… прищурившись, смотрит сверху нас… Рембрандт стар. Но спирт помнит те времена: толпится видеть Амстердама во его мастерской, гогочут да возмущаются: невыгодный нравится им, наравне Рембрандт их изобразил! «Посмотрите нате близкие свиные рожи, — говорит им Рембрандт, — да вам увидите, что-то моя персона прав!» Рембрандт видел их такими, какие они держи самом деле. Скандал! Тычут на картину палками… Он малограмотный стал свою картину исправлять, отнюдь не стал… Вот с каких щей хрен Рембрандт улыбается. «Хе-хе! — говорит он. — Не посчастливилось вас меня провести…»

…Делакруа! Чистый цвет! Романтика!.. «Охота сверху льва»! «Дерущиеся лошади»! «Марокканская фантазия»! — несутся всадники нате фоне гор… швербот во бушующем море… У сего человека было свет на голове равным образом радиобуря на сердце! Запомните сие имя!

Рафаэль!.. Гениально!.. Линии поют… благородство, человечность, красота… Великие мастера! Великое искусство! Запомните их имена!.. Я понимаю, всё сие слова… Тут прямо словами никак не объяснишь… Кстати, сравните «Мадонну Сикстинскую» гляди из этой, другого художника… да всё неграмотный то! Не ведь всё! Не то! В том-то всё да дело… Хотя равно шелковица всё правильно… всё нарисовано… Такие сравнения полезны… они вносят ясность. Ведь всё относительно, а Рафаэль — вершина! К вершине нужно стремиться!

…Запомните сие имя! Тинторетто! Удивительно! Потрясающе!.. Когда Суриков был на Венеции, некто затем увидел холсты Тинторетто. «Я слышу посвистывание мантий!» — воскликнул Суриков. Высочайшее мастерство… Всё на холсте как движется… Всё по образу личиной просто… Кажется, вона возьмёшь рука — равно своевольно напишешь верно таково же… по того всё похоже просто! Не смотри труда… малограмотный думаешь касательно том, в духе сие трудно… Написано сердцем, чисто во чём дело! И начинаешь верить, глядючи держи Тинторетто, что-нибудь когда-нибудь самоуправно возьмёшь равно напишешь вишь так, во вкусе захочешь… Гений малограмотный подавляет. Не бьёт по части башке, наравне сие думают некоторые… Он вливает на тебя жизнерадостность духа… Это удивительно!

…Рублёв! Запомните сие имя!!!

Пётр Петрович говорил откуда-то с угла комнаты. Будто спирт говорил непосредственно себе. Некоторые фразы некто выкрикивал, а отдельные люди говорил тихо. Картины были замечательные, сие верно. Но автор этих строк безвыгодный видел, чтоб пели линии. Не видел, воеже во холсте у Тинторетто что-нибудь двигалось. Не был в силах автор этих строк понять, с чего единовластно Рембрандт был в силах обоссать такие руки! Алька в свою очередь отнюдь не видел этого. Хотя спирт повторял: «Да, да!» — точно бы спирт понимал всё. А в лоне тем, думал я, наверное, всё сие снедать там, во сих картинах. И силуэт там, наверное, поют, равно человеки у Тинторетто движутся, равно мантии свистят у Тинторетто… Всё это, наверное, очищать там, однажды Пётр Петрович видит это. А автор безграмотный вижу…

— …При жизни спирт далеко не был известным… смотри который любопытно… Очень любопытно… древнерусские даже если фамилий своих отнюдь не подписали нате своих работах… Какое имеет роль во конце концов, кем сия усилие сделана?.. Важно, почто симпатия сделана!..

. . . . . . . . .

— …Александр Иванов! Запомните сие имя!..

. . . . . . . . .

— Не сей кубик равно квадрат!..

Пётр Петрович похлопал меня сообразно плечу:

— Нужно соображать!

Он заново похлопал меня в соответствии с плечу.

— Понятно? — спросил он.

— Понятно, — сказал я.

Я сказал сие что-то около тихо, что-то он, наверное, никак не слышал.

Когда наш брат от Алькой уходили, моя персона внезапно вспомнил, аюшки? хотел спросить, что-нибудь сие следовать малые голландцы, которые оттачивали селёдочные головы…

Хотел узнать равно невыгодный спросил.

Сон

Таинственно освещённый Рембрандт вышел изо коричневого тумана. Перо нате шляпе светилось во тени.

Я сел нате кровати да спросил:

— Скажите, пожалуйста, вас рисовали сверху асфальте?

Улыбнулся Рафаэль на пространстве…

Рембрандт улыбнулся Рафаэлю…

Вихрем сверху коне пронёсся Эжен Делакруа…

Что-то зазвенело да затрещало. Из-за сего звона равным образом треска ни одна собака безграмотный услышал меня. Старший сын Петра Петровича шёл напрямую чрез нечто твёрдое, которое гнулось равным образом трещало. И сие твёрдое было пространство. В одной руке старший сын Петра Петровича держал кубик, а во видоизмененный — малиновый квадрат. Он старался протиснуть прямоугольник во какое-то пройма на пространстве…

Я спросил на незаинтересованный присест ведь но самое.

Старший сын Петра Петровича втискивал собственный квадрат, да треск стоял ужасный.

И вторично меня никак не было слышно.

Издалека донёсся звук Петра Петровича:

— Запомните их имена!..

Засвистел вьюга со страшной силой. Улетел старший сын Петра Петровича неизвестно куда вдаль. В вихре кружились параллелограмм да кубик.

— Подписывать фамилии совсем безвыгодный обязательно! — сказал звонкий визг Рублёва.

Рембрандт проткнул квадратик шпагой.

Тинторетто, заверченный во плащ, сел бери кубик.

— Мильдиди! — смеялся меньший сын Петра Петровича. Он смеялся тоненько, в качестве кого колокольчик.

Проплыл во воздухе молоток.

— Я надо владеть своё «я»! — орал откуда-то поверх старший сын Петра Петровича.

— Скажите, кто именно изо вам рисовал получи и распишись асфальте? — спросил я.

И заново меня малограмотный было слышно. Старший сын Петра Петровича круглым счетом орал относительно то, зачем симпатия повинен располагать своё «я», лишь только его было слышно.

Ворвался ослепительный свет. Как якобы маманюшка поутру отдёрнула штору.

Все стали уходить. Рафаэль — обнявшись от Рембрантом. Делакруа — обнявшись со Тинторетто…

Откуда-то поверху грохнулся возьми параллелограмм старший сын Петра Петровича. Квадрат развалился вдребезги.

Смеялся младшенький сын Петра Петровича, во вкусе колокольчик.

Больше безвыгодный было треска. Была лишь только тишина. Только звенел колокольчик. Всё потише равно тише…

Кобальт холодный

Старший сын Петра Петровича стоял во коридоре. А пишущий эти строки на правах единовременно вышел с класса. Он позвал меня:

— Послушай, а твоя милость никак не знаешь, идеже муж отец?

Я ему никак не хотел раньше отвечать, а далее говорю:

— Не знаю.

— В каком некто классе сейчас, твоя милость невыгодный знаешь?

— Не знаю, — говорю.

— Послушай, — говорит, — у тебя, кажется, общностный магазин рам. Это правда?

— А что?

— Значит, правда, — говорит. — Давай меняться. На масляные краски. Я тебе красок дам. А твоя милость ми раму. Очень мне, перед зарезу, во так, ободок нужна. Нужно ми карточка отца на раму вставить. В раме симпатия капли поперек глядеться будет. Рама — сие всё в равной степени который мини в целях человека… Да ну, твоя милость всё равняется ни плошки неграмотный понимаешь, а со тобой разговаривать…

Я хотел уйти, а возлюбленный меня остановил.

— Да ладно, — говорит, — подождите ты. Будешь переменяться либо — либо нет? Напишешь масляную картину. Что, плохо, аюшки? ли? Очень пусть даже хорошо. Я, понимаешь, хочу у отца копейка попросить. Для этого, в конечном счете говоря, ваш покорнейший слуга равным образом пришёл сюда. Раму, понимаешь, нужно ми купить. Да некто может невыгодный наделить ми денег. Да, может, у него равным образом нету. Ты малограмотный знаешь, идеже муж отец?

Насчёт красок пишущий эти строки хорошо задумался. Настоящая масляная картина… Великие мастера…

— А насколько твоя милость ми красок дашь? — спрашиваю.

— Пойдём, — говорит, — там видно будет твои рамы.

— У меня, — говорю, — физра вынужден быть.

— Да плюнь ты, — говорит, — для урок, разок такое дело.

— Я круглым счетом невыгодный могу, в духе а ваш покорный слуга круглым счетом могу…

— Чего-нибудь скажешь: зуб, скажешь, болел другими словами затем печёнка, селезёнка, подумаешь!

— Как а так, моя персона эдак невыгодный могу…

— Никудышный твоя милость человек, — говорит. — Масляные краски. Большие такие тюбики. Разные цвета. Синие, оранжевые, зелёные…

— А кисточки у тебя есть? — говорю.

— Найдётся, — говорит. — Какая-нибудь облезлая кисточка найдётся.

Ему, видно, аспидски бордюр была нужна. Он меня всё-таки уговорил. Я ещё отроду во жизни из уроков никак не уходил. А туточки взял равно ушёл.

Мы из ним торчмя ко нам пошли.

Отца со матерью отнюдь не было. Он соответственно всей квартире ходил да орал:

— Шикарно живёшь, кочерыжка! Шикарно!

— Почему шикарно? — спросил я.

— Площадь, — орал он, — площадь! Шикарная площадь! И отсутствует стариков!

Он стал испытывать мои рамы.

Выбрал одну. Измерять стал. Подойдёт ли возлюбленная для его портрету.

— Так тебе как много красок? — спросил он.

— Все цвета, — сказал я.

Он присвистнул.

— Много, — сказал он.

— Мне нужны все, — сказал я. — Или ми нисколько никак не нужно.

— И кобальт фиолетовый? — спросил он.

— И кобальт фиолетовый.

— Не могу, — сказал он. — Все краски, вдобавок кобальта фиолетового.

Если бы некто неграмотный сказал ми относительно оный кобальт, автор бы невыгодный стал его требовать. Я равно безграмотный слышал даже, аюшки? такая масть возьми свете есть. Но разок ему где-то какая жалость настоящий кобальт, значит, сие самая красивая, самая замечательная краска…

Он вздохнул.

— Ну ладно, — сказал он. — Половину кобальта фиолетового.

Он заново вздохнул.

— И для чего тебе сей кобальт непривычный сдался, безвыгодный пойму!

— А тебе симпатия на хрен сдался?

— Мне некто смотри так, понимаешь, сообразно горло, нужен…

— И ми нужен, — сказал я.

— Ни предел симпатия тебе неграмотный нужен, — сказал он.

Вот, думаю, двойственный человек! Ему, видите ли, нужен нынешний кобальт, а ми безвыгодный нужен? Интересно, зачем сие спирт ему где-то понадобился? Неужели сверх такого типа менструация быть нельзя? Наверное, нельзя, однова дьявол беспричинно вслед эту краску цепляется.

— Вполне твоя милость был способным бы быть безо сего кобальта фиолетового, — сказал он.

— Нет, — сказал я. — Не был в состоянии бы.

Он всё рассматривал раму.

— Нету ли у тебя некоторый маленькой палитры? — спросил я. — Может быть, у тебя очищать какая-нибудь напитки палитра?

— Ничего у меня нет, — сказал он.

— Где а ми возьми хоть палитру?

— Фанерку. Возьми фанерку. И всё.

— А нежели автор буду цвет разводить?

— Какое ми дело, нежели твоя милость будешь колорит разводить?

— Как а ми их разводить?

— Керосином, — сказал он. — Из керосинки.

— И всё? — спросил я.

— И всё.

— А кисти?

— Что кисти?

— Где ми занять кисти?

— Какое ми дело? Какое ми поперед сего дело! — заорал он.

— Но идеже а ми возьми хоть их?

Он неизвестно почему стал базарить ми держи ухо:

— Клок волос. Своих собственных. Подравнять. Подстричь. Перевязать. Ниточкой. На палочку. И всё! Понял? Секрет. Ясно? Что моя особа буду заключать следовать сие изобретение?

— Выходит, автор этих строк позднее какое количество благоугодно кистей могу сделать?

— Сколько угодно, — сказал он. — Собственный завод.

— И сие всё?

— Всё.

— А холст?

— Что холст?

— Где ми взять хоть холст?

Он захихикал:

— Какое ми дело! Боже мой, какое ми дело!

— Но идеже а ми ухватить его? — Я сверху него без затей просяще посмотрел. Не знал я, идеже сии холсты берут. Он-то знал ведь. Он был в состоянии чай сказать.

— Картонку, — сказал он. — Возьми картонку. Помажь её клеем. Столярным. И всё.

Мы взяли раму равно айда для ним. Я подождал внизу, а симпатия ми вынес краски. Может, с годами были безграмотный целое цвета, только кобальт сиреневый немного погодя был. Это моя персона за единый вздох проверил. Я отвинтил крышечку тюбика равно выдавил сего кобальта себя держи палец. Вот сие краска! Сиреневая-сиреневая! Жуть какая красивая. Теперь-то аз многогрешный понимаю, с какой радости симпатия ми эту краску выбрасывать безвыгодный хотел.

«Летучий голландец»

Когда ваш покорный слуга стригся на парикмахерской, меня спросили:

— Это твоя милость на фолиант окне живёшь?

Я удивился равно сказал:

— Я.

— Что твоя милость в дальнейшем всё срок крутишься равным образом руками машешь?

— А неужели видно? — спросил я.

— Ещё бы!

— Я картину пишу, — сказал я. — Два дня моя особа пишу картину. Но у меня доколе невыгодный бог получается.

Я здорово, наверное, вертелся около своей картонки. Махал кистью так, что-то весь стена стала на брызгах. Тряпкой крутил, вроде пропеллером. Разбегался равно — бац! бац! — для пестрядь краску! Прямо от разбегу мазки клал. Должна а составлять у меня шторм на сердце, по образу у того Делакруа! Он тоже, наверное, безвыгодный стоял наравне мёртвый рядком своей картины. Он, наверное, где-то же, во вкусе равно я, получай месте малограмотный был в силах устоять.

— Как юла, — сказал парикмахер, — крутишься твоя милость во вкусе юла.

— Сейчас кручусь? — спросил я.

— Да нет. В окне крутишься. Целый сутки крутишься. Чего это, думаю, вслед за тем крутится? Что бы, думаю, сие могло быть?..

— Картину пишу, — сказал я.

— Теперь-то мы понял.

— «Летучего голландца», — сказал я.

— Ну-ну.

— Трудная работа.

— Ну-ну.

Он стриг меня равно улыбался. Может быть, спирт безвыгодный верил, зачем ваш покорнейший слуга картину пишу.

— Ну, всё, — сказал он. — Иди. Пиши свою картину.

Тут автор этих строк его спросил:

— Волосы вас нужны?

— Какие волосы? — удивился он.

— Мои, — говорю.

— Ничего неграмотный понимаю, — говорит.

— Вот эти, мои собственные, со моей головы… — И бери паркет пальцем показываю.

Он пожал плечами:

— Совершенно безграмотный нужно. Бери какое количество твоей душе угодно, любые волосоньки не без; какой угодно головы.

Я помчался домой. Это меня маменька через картины оторвала. «Иди, — говорит, — стригись». Как так сказать пишущий эти строки на второй крат остричься безвыгодный мог.

Когда творческого работника через работы отвлекают — сие самое страшное дело. Нам Пётр Петрович рассказывал, наравне одного до безумия талантливого художника через работы отвлекали. Друзья его всё сезон отвлекали ото работы, равно всё! И некто из ними отвлекался. Так после возлюбленный погиб. То вкушать самопроизвольно дьявол неграмотный погиб. Талант его погиб. Погубили авоська и нахренаська человека. Они его, представьте, водкой всё сезон угощали. Вот так-таки какие авоська и нахренаська были, а? Не дай Всемогущий ми таких друзей обладать на своей жизни…

…Море синее равно зелёное. Никогда моя персона невыгодный думал, сколько столько красок пойдёт нате сие море. А среди — брандер кобальтом фиолетовым. Весь кобальт огненно-фиолетовый всадил ваш покорный слуга на таковой корабль! Это «Летучий голландец». Кто сие ми рассказывал ради «Летучего голландца»? Страшное после занятие было… Куда-то исчезла команда. Водан бригантина остался. Вздуты его паруса держи ветру. Кренятся мачты в таком случае вправо, так влево. Скрипят удивлённые снасти. Болтаются верёвочные лестницы. Мчится за волнам «Летучий голландец»…

Я глянул во окно. Парикмахер смотрел нате меня. Он сидел бери скамеечке недалече парикмахерской равным образом смотрел вверх. Я помахал ему. А некто мне. К нему подошёл мальчишка. И дьявол со ним ушёл во парикмахерскую.

Никак у меня волны малограмотный получались — во который плохо. Я слышал, что, эпизодически невыгодный получается, всю краску счистить нужно. Снять краску ножом. Я приблизительно беспристрастный крата уж сделал. Всю краску снимал. И сызнова начинал. И шелковица автор увидел, аюшки? красок-то у меня в большинстве случаев нет. Кончились у меня всегда краски.

В сие промежуток времени священник подошёл. Он всё промежуток времени ко ми подходил.

— Я думаю, — сказал он, — у художника полагается существовать какой-то метод…

— Какой метод? — спросил я.

— В любом деле, — сказал он, — принуждён являться метод.

— Мне нужны краски, — сказал я. — Мне ещё нужны краски. Не купишь ли твоя милость ми ещё красок?

— А твоя милость их намажешь для эту картонку, — сказал он, — снимешь ножом равно выкинешь?

— Так всегда делают, — сказал я. — Все художники что-то около делают! Если у них никак не получается, они эту краску снимают…

— У них-то кушать метод! Не может быть, с намерением у них сего метода малограмотный было…

— Но идеже но ми брать его?

— Раз у тебя перевелся метода…

— Если бы у меня были краски, — сказал я, — моя персона бы всенепременно написал сие море… равным образом «Летучего голландца»… у меня бы сие всё любо-дорого получилось…

— У тебя несть метода, — сказал отец, — нуль бы у тебя никак не получилось.

Я глянул во окно. Этот стригун стриг того мальчишку. Не пойду пишущий эти строки чище укорачиваться во эту парикмахерскую. Пойду где-нибудь на другом месте подстригусь. Спросит некто у меня оборона мою картину, что такое? моя персона ему отвечу?

А наутро придёт ко ми Алька. Он махом утречком примчится. Он решительно примчится.

Он пишет автопортрет. Сидит в тот же миг до зеркалом да пишет себя масляными красками. Он, наверное, думает, что такое? дьявол Рембрандт! Он, наверное, где-то же, наравне Рембрандт, улыбается на сие зеркало. И силуэт у него, наверное, такая но получи и распишись лице. И беретку, наверное, держи голову надел, что у Рембрандта…

Олив Нивс

Отец ходил от сим письмом по части во всем соседям.

— Кто может декламировать по-английски? — говорил он. — Кто может перевести? Как жаль, сколько ваш покорный слуга отнюдь не умею заглядывать по-английски.

— А который такое? — спрашивали соседи. — Что случилось?

— Моему сыну уведомление с Англии! Как вам бери сие смотрите? Ему прислали записка с Англии! Лично ему! Что вам получи и распишись сие скажете?

Соседи ни аза малограмотный могли сказать. Они удивлялись.

Я получил письмище изо Лондона. Я ходил из-за отцом да ни за в чем дело? на свете отнюдь не был в силах понять, от какой-никакой сие стати присылают ми переписка с Лондона.

Тётя царица привела какого-то старичка.

— Вы читаете по-английски? — спрашивал его отец. — Вы важнецки читаете по-английски?

— Да, мы читаю по-английски, — сказал он, надев очки.

— А вас можете перевести? — спросил отец.

— Да, — сказал он, — моя особа могу перевести, как бы сие ни странно.

— В этом недостает шиш странного, — сказал муж отец.

Все шагом марш во нашу квартиру.

Старичок взял письмецо равно стал читать. Он крошку прочёл по-английски, а затем по-российски сказал:

— Значит, тут… вот… ага… так… ясно…

— Ничего безвыгодный ясно! — сказал выше- отец. Ему никак не терпелось скорешенько узнать, что такое? тама пишут ми с Лондона.

— Сейчас, — сказал старичок. — Ага…

— Ну, в такой мере что-то но тама такое, во конце концов! — закричал выше- отец. — О чём сие там? Что тама написано?

— Дай ему прочесть, — сказала моя мама.

Старичок снял очки, посмотрел нате мой отца да сказал:

— Совершенно верно. Дайте ми прочесть. — И вновь парцелла очки.

— Да читайте вы… — сказал отец.

Старичок читал для себя. Потом симпатия кончил перелистывать да сказал:

— Это цедулка пишет девушка… так убирать девочка… симпатия гёрл, в таком случае убирать девочка, живёт, по образу ваш покорный слуга понимаю, на Лондоне. И, само внешне разумеется, пишет вашему сыну письмо…

— Английская девушка? Моему сыну? Этого отнюдь не может быть! — сказал отец.

На отца мой закричали, да дьявол замолчал.

— Она пишет, что такое? видела… одну минуточку… ага!.. Видела держи вернисаже… давай да… в выставке, вероятно… совсем правильно, для выставке какую-то картину… вероятно, вашего сына… Вот именно… Картину вашего сына!..

Я только-только из ума отнюдь не сошёл, от случая к случаю сие услышал. Это, наверное, неграмотный ми было написано, который ли? Откуда вслед за тем могла существовать моя картина? Ерунда какая-то…

— Ну этак вот, моя особа читаю дальше… Она… тогда прямо сказано… восхищена этой замечательной картиной. И эдак в качестве кого возлюбленная самочки рисует… равным образом ещё у неё принимать двуха кролика… Билл-чёрный да Чарли-белый… Эти кролики…

— Какие кролики? — сказал моего отец. — Чушь какая-то…

— Вот именно, кролики, — сказал старичок.

— Читайте, читайте! — закричали все.

— …она восхищена нашими мужчинами… да, да… смотри именно, которые сдерживали несметные орды… полчища, вернее… рвавшиеся в нашу землю…

— Это толково, — сказал отец, — аспидски толково! — Он посмотрел получи мать.

— …и ещё возлюбленная аспидски хотела бы… да… хотела бы изведать русскую зиму… равным образом самодержавный снег… и… вона именно… автора этой замечательной картины…

— Увидеть снег, — сказал мои отец, — на Баку? Это невозможно!

На отца вновь закричали.

— …она недурно учится… на колледже… шлёт чао во всех отношениях мальчикам равно девочкам… Англия… Советский Союз… бросьте говоря, должны проживать во мире… её зовут Олив Нивс…

— Олив Нивс! — сказала мама. — Это куда красиво!

— Олив Нивс! — сказал выше- отец. — Звучит!

— Олив Нивс! — сказал старичок. — Вот именно.

Потом весь ушли адски удивлённые равным образом смотрели получи меня, равным образом старичок снял очки, посмотрел бери меня равным образом сказал:

— Олив Нивс, ненаглядный мой, Олив Нивс!

Я, конечно, никак не понял, что-то симпатия хотел ми сим сказать. Я общий околесица никак не понял. Я вторично стал здравия желаем моргать. Так я, наверное, ещё в жизнь не далеко не моргал, наравне во оный раз.

Когда всегда ушли, батя сказал мне:

— Подойди-ка сюда. И отнюдь не ври. Будь честным человеком. Речь идёт в рассуждении капиталистической стране. Не увиливай. Выкладывай-ка всё начистоту. Что сие значит?

— Ничего отнюдь не значит, — сказал я. — Откуда ваш покорный слуга знаю, аюшки? сие значит?

— Не увиливай, — сказал он. — Выкладывай-ка всё начистоту.

— Чего выкладывать? — сказал я.

— Значит, никак не хочешь выкладывать? — сказал он.

— Оставь его во покое, — сказала мама. — Это его дело. Его толки со этой девушкой. Вечно твоя милость на чужие толки влезаешь!

— Девушкой! — закричал отец. — Какой девушкой? Английской?

— Не всё ли равно? — сказала мама.

— У меня отродясь безграмотный было никаких знакомых английских девушек, — сказал отец.

— Очень напрасно, — сказала мама.

— Ах видишь как! — сказал отец. Он размахивал сим письмом. — Капиталистических девушек у меня невыгодный было, сие верно! И никаких писем с разных после Америк, Англий, Бразилий автор неграмотный получал!

— Помолчи ты, — сказала мама.

— Ну хорошо, — сказал отец, — хорошо…

— Вот да хорошо! — сказала мама.

Я поэтапно выскочил изумительный двор.

Я сел получи ступеньку равно беспричинно сидел долго. На новый число утречком ми принесли цидулка изо «Пионерской правды»:

Дорогой друг! Сообщаем тебе, почто твою гуашь «Танки врываются на единокровный город», присланную в конкурс, автор сих строк отослали на Англию бери выставку, посвящённую англо-советской дружбе. Желаем тебе творческих успехов!

Второй «летучий голландец»

В данный единовременно пишущий эти строки писал получай холсте. Кусок мешка ваш покорнейший слуга натянул нате табуретку. Не очень-то мирово у меня получилось. Сначала автор этих строк его нате ножки натянул. Так дьявол у меня совершенно безграмотный натянулся. И ваш покорный слуга его получай днище натянул.

Отец, затем сего английского письма, ми колер купил. Целую коробку масляных красок.

— Хотя у тебя равным образом кто в отсутствии метода, — сказал он, — да будем надеяться, зачем спирт появится…

— Писать картины не чета нате площадке, — сказала мама.

Я вынес табурет сверху площадку.

Держа во одной руке фанерку от выдавленными красками, а на разный — кисти изо собственных волос, автор этих строк прошёлся в соответствии с нашей площадке.

— Витя, твоя милость что, художник? — удивился дяденька Садых.

— Не мешайте, — сказал я, — сие ремесло серьёзное…

— На нашей площадке самые серьёзные гоминидэ живут, — сказал дяденька Садых. — Я да Виталий — самые серьёзные…

Все расступились. Я подошёл для холсту.

Я начал составлять второго «Летучего голландца».

Уж получай оный присест ваш покорнейший слуга напишу сего «Летучего голландца»!

Соседи говорили:

— Зачем краски-то столько накладываешь?

— Сколько целесообразно одна такая краска?

— Такую картину получи и распишись базаре далеко не продашь…

— Не толкайте его, отнюдь не толкайте!..

— Отойдите через него, отойдите!..

— Не мешайте ему, никак не мешайте!

— Красиво-то, распрекрасно получается!

— Где иконописно получается?

— Кораблик получается!

— Где кораблик получается?

— Глядите! Глядите!

— Не брызгай сверху меня! (Это моя особа им сделано тормозить стал!)

— Не махай что-то около своей тряпкой!

— Отойдите, — сказал я, — мы вынужден издалека посмотреть.

Я отошёл с картины.

И что-то около да примерно смотрел. Наклонял голову так во одну, в таком случае во другую сторону. Щурился. Складывал щипанцы во трубочку да смотрел на дырочку.

Соседи молчали.

Они в свою очередь складывали сосиски во трубочку да смотрели во дырочку.

— А который его знает, может быть, позднее доску прибьют нате выше- дом. Здесь, скажут, на этом доме, жил великий артист Виталий Стариков…

— Как же, прибьют, ждите…

— Если ради него прибьют, так насчет меня также прибьют, — сказал дядька Садых.

— Художник — сие интересно…

— У меня был брат-художник, в дальнейшем некто утонул…

— Художники — они классно зарабатывают…

— У меня был дядя-художник, дьявол себя мотик купил…

— Смотря экой художник…

— Вот всего лишь месячные пахнут…

…У меня, по-моему, что надо получилось. Кое-где регулы некрепко ложились, а изредка густо. В одном месте стойком сегодняшний день много получилось. Жалко только, малограмотный было кобальта фиолетового. Значит, безвыгодный на каждой коробке иногда кобальт фиолетовый… И соседи меня хвалили.

Я понёс табуретку на комнату. Я был уверен, в чем дело? моя особа написал выдающуюся картину.

— Взгляни держи себя во зеркало, — сказала мама.

Я взглянул бери себя.

Лицо моё было красным, синим равно фиолетовым…

Палитры получи и распишись стенах




— Пройдитесь потом уроков по части всему городу, — говорил Пётр Петрович, — равным образом сотрите сии палитры!

Это пишущий сии строки от Алькой ходили сообразно городу равно мелом рисовали нате стенах палитры. А в глубине палитры писали:

Витя!

Алик!

Рублёв!

Иванов!

Тинторетто!

Делакруа!

Рафаэль!

Рембрандт!

Мы, конечно, знали, сколько черкать в стенах безвыгодный жуть хорошо. Мы всё сие знали. Но где-то безграмотный думали.

— Если и оный и другой будет, — говорил Пётр Петрович, — выводить нате стенах близкие имена… Я понимаю ваше воля обессмертить себя, беспричинно сказать, консолидировать домашние имена… Несколько преждевременно… далеко не совсем, моя персона бы сказал, благородные порывы… Мне завуч говорит: «Это отнюдь не ваши тама стены разрисовали?» Я говорю: «Нет, сие безвыгодный наши». Я думаю, пишущий сии строки вместе с вами самочки на этом разберёмся. Сотрите, пожалуйста, сии палитры… — Потом возлюбленный сказал всему классу: — Кругом столько сих палитр… Не так-то несложно через них избавиться… Может, ты, Кафаров, поможешь?

Кафаров молчал. Видно было, в чем дело? возлюбленный вовсе никак не хочет помогать.

Встала самая четвертинка на нашем классе Кирка Велимбахова равно тоненьким голосом говорит:

— Я помогу.

— Не нужно нам помогать, — говорю.

— Тогда сделаем так, — сказал Пётр Петрович. — Каждый, вышагивая во школу либо с школы, во в чем дело? бы ведь ни стало встретится ежели и бы со одной палитрой. Я вы прошу: сотрите её. Вот да всё. Я равно самолично приблизительно сделаю, если буду проскочить мимо.

— На нашем парадном нарисована такая палитра, — сказала Тася Лебедева.

— Вот, вот, — сказал Пётр Петрович, — твоя милость её равно сотри!

— Очень надо! — Тася Лебедева посмотрела получи нас. — Они будут рисовать, а мы буду стирать?

— Они поняли свою ошибку, — сказал Пётр Петрович, — они всё поняли.

— Пусть самочки стирают, — сказал Кафаров.

— Какие вы, ребята! — сказал Пётр Петрович. — Почему мы могу стирать, а ваша милость далеко не можете?

— На нашем парадном двум палитры нарисовано было, — сказал Костя Шило, — а за их стеклоочиститель стёр.

— Создают дворникам работу! — сказал Пётр Петрович.

— Пусть мухтар сотрёт сии палитры, — сказал кто-то.

— Вот ещё, — сказал староста.

— На нашем доме недостает дерьмовый палитры, — сказал Киршбаум.

— Ну ладно, — сказал Пётр Петрович. — Хватит. Этот диалог у нас затягивается. Он приобретает несуразный оттенок. Кстати, — некто обратился ко мне, — сколечко почти сих палитр ваш брат нарисовали?

— Штук сто, — сказал я.

— Может, двести, — сказал Алька.

— Безобразие, — сказал Пётр Петрович. — Форменное безобразие! Вы ась? же, выходит, малограмотный единодержавно сутки их рисовали?

— Не один, — сказал я.

— Каждый день, — сказал Алька.

— И давным-давно вас начали эту кампанию?

— Не помню, — сказал я.

— Не помним, — сказал Алька.

— Вот медянка далеко не ожидал ото вас, — сказал Пётр Петрович. — От вам моя персона такого никак не ожидал…

— Мы сотрём, — сказал я.

— И автор что-то около думаю, — сказал Пётр Петрович.

О палитрах хлеще далеко не говорили.

— Великие мастера любили монументальное искусство! — говорил Пётр Петрович. — Они любили размах. Размахнуться, равно как говорится… Росписи Рафаэля, Тьеполо, Рублёва, Микеланджело, Тинторетто… Это громадные произведения… запомните их имена!.. Микеланджело! Запомните сие имя! У него была график шея. Он всю житьё-бытьё расписывал потолки да стены, отнюдь не говоря ранее относительно скульптурах. Попробуйте задрать чисто приблизительно голову… вишь таким образом… да хранить её на таком положении. А симпатия собственно держал её на таком положении!.. А валяться получи спине часами? Лежать получи лесах равным образом взирать на потолок? Это далеко не шутки, автор этих строк вас скажу! Запомните сие имя!..

После уроков ты да я айда удалять домашние палитры.

Не так-то подумаешь было уничтожить их. Не стирались они, видишь во чём дело. И тряпку да мы со тобой взяли с класса. И тёрли вовсю. Не стираются! Две палитры наш брат стёрли. Кое-как стёрли. Два часа тёрли. Во шихтарник бегали. Тряпки мочили. Рисовать-то их с огромной форой получше было.

— Да ну-кась их! — говорит Алька.

— Неудобно, — говорю.

— И дьяволом наш брат их исключительно рисовали! — говорит Алька.

Какой-то хрен остановился, стоит только равно смотрит, на правах ты да я их стираем.

Смотрел, смотрел, далее спрашивает:

— И сколько стоит вас следовать сие платят?

Мы ему нисколько безграмотный отвечаем равно продолжаем стирать.

Он говорит:

— Не хотите ли ваша милость сказать, что-то ваша милость сие делаете бесплатно?

— Мы ни ложки малограмотный хотим сказать, — говорит Алька. — Понятно?

Старик говорит:

— Понятно, же далеко не совсем. — Надел стекла равным образом ещё стал смотреть. Вздохнул да говорит: — Кажется, автор этих строк вы со кем-то спутал. — Покачал головой да ушёл.

Он ушёл, какая-то барбос стала сверху нас бросаться. Бросается равно бросается, что мнимый наш брат её трогаем.

Когда автор сих строк сии палитры рисовали, шиш такого не без; нами малограмотный приключалось. Водан единожды всего лишь Альке до шее дали. И всё. За то, зачем возьми стенах мажем.

Кое-как домохозяин этой собаки её увёл.

Он её увёл, мальцы стали собираться. Собираются равным образом собираются. «Почему? Отчего? Зачем?» — равным образом небо и земля остальные вопросы задают. Здорово они нам в нервишки действовали.

Алька им кричит:

— Что здесь, цирк, что-то ли?

Они назад.

Только я мыть собираемся — они ещё вперёд.

— А что, — говорят, — нельзя, сколько ли?

Алька говорит им:

— Вы что, во школу ещё малограмотный ходите?

— Не ходим, — говорят.

— Ходили бы на школу, — говорит, — безграмотный околачивались бы тут.

— Это верно, — говорят, — безвыгодный околачивались бы.

И никак не уходят.

В сие промежуток времени ми положение во голову пришла.

— Хотите стирать? — спрашиваю.

Они в качестве кого заорут целое вместе:

— Хотим!

Оторвал автор им половину тряпки.

— Вот вы тряпка, — говорю, — стирайте. Задание вас такое даётся.

— Спасибо! — кричат.

Они сего во вкусе как равным образом ждали. Алик ми говорит:

— Давай им домашние вещи отдадим. Пусть они всё стирают. Пусть они ходят да стирают.

Отдали пишущий сии строки им наши тряпки.

Они приблизительно были рады, равно как предлогом автор сих строк им проделка дали.

— Как увидите, — говорит Алька, — чисто такую палитру, стирайте её немедленно!

— Сотрём! — заорали малыши.

— И другим скажите, нехай в свой черед стирают.

— Скажем! — заорали малыши.

— Ура! — крикнул Алька.

— Ура! — заорали малыши.

И ты да я со Алькой отправились в области домам.

Выстрел

Подходит ко ми получи и распишись улице Ыгышка равным образом говорит:

— Послушай, хочешь моя персона тебе радары отверну?

Ни вместе с того ни не без; этого предисловий подходит. Такие товары ми говорит. Зло меня взяло ужасное.

— За что? — говорю.

— Ыгы! — говорит.

— Чего? — говорю.

— Художник! — говорит. — Тоже мне, художник!

— Тебе чего? — говорю.

— Отверну, — говорит, — уши, равно всё. Ыгы.

Ну в чем дело? ему сказать? Совершенно неграмотный знаю, зачем ему сказать. Смотрю держи него равным образом сносно отнюдь не говорю.

— Свои рисуночки даришь? — говорит. — Ыгы?

— Какие рисуночки?

— Сам знаешь! — говорит.

— Не дарил, — говорю я, — никому никаких рисуночков.

— Ыгы, — говорит, — понятно. А Лебедевой равно как безвыгодный дарил?

— Отстань, — говорю.

— Ыгы, — говорит, — в качестве кого раз!

Я хотел уйти, а дьявол ми посторонись загораживает.

— Клянись, — говорит, — почто свыше рисуночков своих отказать никак не будешь.

— Захочу — буду, а захочу — невыгодный буду. Какое твоё дело? — говорю.

— Ыгы, — говорит. — Здесь малограмотный ходи. И после этого безграмотный ходи. Нигде в этом месте безграмотный ходи. А то… Ыгы. Ясно? Не встречайся мне. Ясно? Ыгы.

— Ясно, — говорю.

Что пишущий эти строки ещё проговорить могу? Ходить, конечно, автор после этого всё непропорционально буду. Где а ещё ходить? Негде ми на другом месте ходить. Что но мне, школу за него бросать, что-нибудь ли? Дороги-то опять-таки прочий нету. Глупости он, конечно, говорит. А неприятно. Очень всё-таки неприятно, в некоторых случаях вона подобный здоровенный образец возьми дороге встречается. И будущие времена встретит. Неприятности у меня, неприятности. Я шёл равным образом думал насчет сии неприятности. Да всего лишь зачем тута придумаешь? Не буду а пишущий эти строки маме жаловаться. Или со временем папе. Никому неграмотный буду жаловаться. Не люблю моя особа эту манеру — жаловаться.

Так аз многогрешный ни плошки равным образом отнюдь не придумал. Иду сызнова на школу этой но дорогой. Идти мне, конечно, неприятно. Выскочит без дальних слов нынешний разряд здоровенный. С сим своим «ыгы». Очень всё сие неважнецки получается. Другие сыны Земли некогда живут околесица себе. Никто им получай дороге отнюдь не встречается. Ходят они себя спокойно. И ни насчёт чём таком невыгодный думают…

В сие срок ми бог знает кто гайку во спину кинул. Здоровенную такую гайку. Так объединение спине трахнули, что-нибудь ваш покорнейший слуга хоть сколько-нибудь невыгодный сел. Хотел моя особа сперва бежать, а далее думаю: «Если автор этих строк приближенно всякий число шмыгать буду, ни аза хорошего далеко не будет. Такую гайку ми всё умиротворенно допускается вдогонку кинуть. Тут беги далеко не беги — всё равно».

В сие сезон таковой Ыгы выходит.

— Ыгы, — говорит, — равно как дела?

А его миленок на сие времена ми почти лапти лёг. Быстро так. Этот субъект меня во спину толкнул. Я — махом на пыль.

Стоят они равно смеются.

— Не ходи твоя милость здесь, — говорят. — Милостью тебя просим. Нельзя на этом месте тебе ходить. Не разрешается. Пропуска у тебя нету? Нету. А твоя милость минуя пропуска ходишь. Ты что, шпион, зачем ли, лишенный чего пропуска ходишь?

Разную такую они ми недомыслие стали говорить. И хохочут оба.

Я поднялся — равно трах портфелем по части башке этому Ыгышке! Он пусть даже неграмотный ожидал. Дружок его по какой-то причине одновременно убежал. А симпатия меня после руку схватил. «Ну, — думаю, — в тот же миг возлюбленный ми даст в качестве кого следует».

В сие срок учителя проходили. И возлюбленный меня отпустил. Я без дальних разговоров же, конечно, бегом.

После уроков смотрю умереть и никак не встать двор. Так равным образом поглощать — ждёт. А со ним двое. Меня дожидаются. Прогуливаются по части двору. Руки во карманах. И нате наше остановка поглядывают.

Я ко ним, конечно, невыгодный вышел. Не такого типа ваш покорный слуга дурак, чтоб для ним выйти. Я вылез посредством окно. Пошёл на видоизмененный класс. Совсем не без; второй стороны вылез. Гляжу нет слов двор: ходят они, цыпки во карманах.

Я против всякого чаяния моментально решил, что-то ми вместе с ним делать.

Замечательный закупорочный пульверизатор лежал у меня дома. Лежал у меня настоящий пистолетишко во ящике. Вместе от поломанными, старыми игрушками. Раньше мы изо него от утра перед вечера стрелял. А дальше надоел дьявол мне. Из такого пистолета ничто малограмотный вылетает. Эта скопление после этого но падает за выстрела. Но гремит спирт здорово. И жар изо дула вылетает, да дым.

Теперь-то пишущий эти строки спал спокойно.

А утречком положил моя особа сей заряженный пробкой пугач во карман.

Не успел автор получи и распишись улицу выйти, во вкусе некто у меня во кармане выстрелил. Дым с кармана сильно повалил. Какая-то старушка поблизости шла, этак симпатия символически безграмотный упала со страха.

Пришлось ми ко дворам идти. Новой пробкой снабжать кровный закупорочный пистолет.

И смотри ваш покорнейший слуга иду в области праздник а улице. Где ми грясти никак не положено. Иду безо всякого пропуска. Держу одну руку во кармане. И лежит у меня дальше заряженный закупорочный пистолет. И ни одна собака безвыгодный знает, что-нибудь у меня на кармане. И они также невыгодный знают. Вон стоят трое. Ждут. Улыбаются. Они что касается томище думают, на правах будут ми не долго думая непохожие обидные товары говорить. Про непохожие дальше дурацкие пропуска. Про то, который ми тогда подвигаться неграмотный разрешается. Они, наверное, думают, что ещё раз толкнут меня. И аз многогрешный на пылеотражатель полечу. А они будут смеяться. Не знают они, дураки, аюшки? лежит у меня на кармане!

Я подходил для ним, а они закрыли дорогу. И цыпки равным образом во карманах держат; не возбраняется подумать, что такое? у них с годами равным образом пробочные пистолеты. Я подошёл ко ним, остановился, пальцем их поманил равным образом говорю:

— Идите, подите сюда…

Они удивились, наперсник нате друга посмотрели равным образом медлительно пошлепали получи меня. А моя персона не торопясь иду назад, а руку держу на кармане. «Только бы, — думаю, — ракетница у меня во кармане никак не выстрелил, на правах на оный раз».

Я решил их куда-нибудь во парадный вход ввести да с годами на них выстрелить. Почему-то ми показалось, в чем дело? нужно непременно бог знает куда завести. Очень медянка ваш покорный слуга был ручаюсь на своём пистолете.

— Идите, — говорю, — идите, безвыгодный стесняйтесь…

Этот Ыгы говорит:

— Да ась? из ним разговаривать, ребята, а некто голову морочит…

— Идите, ступайте сюда, — говорю я, — идите…

«Если, — думаю, — они получи и распишись меня бросятся, мы на них неотложно но выстрелю. Вытащу пульверизатор равным образом стойком на них выстрелю». Очень автор этих строк был во своём пистолете уверен.

Нет, они чего-то возьми меня невыгодный бросились. Или они в некоторой степени недоброе почувствовали, иначе говоря ещё что, лишь только они сразу остановились.

Ыгы говорит:

— Ты что, очумел, сколько ли?

— Молчи, болван, — говорю.

Он напрямую опешил.

— Вот сие да! — говорит.

— Ыгышка, — говорю, — чёртовая! Кочерыжка! Балаболка! Ыгышка!

Он по прямой вполне побледнел. Оттолкнул сих своих приятелей равным образом говорит:

— Я из ним безотлагательно лично разделаюсь. Я ему без дальних слов его дурацкие лопухи оторву!

А мы говорю:

— Ишь твоя милость какой, Ыгышка! Иди-ка сюда!

«Если, — думаю, — дьявол сверху меня безотлагательно полезет, ваш покорный слуга во него без дальних разговоров а выстрелю. А эдак всё-таки не чета его куда-нибудь во парадный вход затащить».

И пишущий эти строки приближаюсь спиной ко парадному. А возлюбленный идёт вслед за мной. И рожа у него какое-то странное. Он самолично равно как будто бы отнюдь не может понять, во чём дело. Что-то спирт всё-таки почувствовал. Потому ась? невыгодный архи спешил. Но на главный вход спирт всё-таки зашёл. А дружки его получай улице остались.

Я спиной поднимался сообразно лестнице, а возлюбленный из-за мной поднимался.

— Иди, иди, — говорил я, — иди…

Я всё поднимался, а тутовник мы вперёд шагнул. Навстречу ему шагнул нате одну ступеньку. И пугач собственный мы вытащил осторожно, чтоб дьявол попервоначалу времени далеко не выстрелил. Он, по-моему, аж далеко не заметил, эпизодически мы его вытаскивал. Он всё в меня смотрел. И зев особый кривил. Пугал дьявол меня своим кривым ртом, сколько ли?

Тут ваш покорный слуга во него равно выстрелил.

Ну равно грохнул но выше- пистолет! Как пушка.

Он этак закричал, во вкусе якобы решил, аюшки? дьявол убитый. Лицо у него на нынешний миг — отнюдь не объяснишь! Глаза были раскрытые, наравне как немедленно выскочат. Я безвыгодный очень-то получи него смотрел во текущий момент. Я токмо насчёт книга думал, ради выше- пугач выстрелил. Но всё-таки аз многогрешный заметил, какое у него было испуганное лицо.

Потом некто повернулся. И выбежал.

Я вышел ради ним.

Он бежал что-нибудь вкушать духу по части улице, а вслед за ним бежали его дружки. Эта уличка была длинная. И вверх. Так они мчались в соответствии с ней равно как сумасшедшие. Как так сказать аз многогрешный вдогон им ещё бросать собираюсь. Я им следом смотрел по тех пор, непостоянно они вслед за домиком никак не скрылись. Они, наверное, равным образом дальше ещё бежали, честное слово!

Из парадного вышел дядька. Он был на пижаме.

— Что-нибудь произошло? — спросил он.

— Ничего невыгодный произошло, — сказал я.

— А зачем пахнет? — спросил он.

— Где пахнет? — спросил я.

— Серой пахнет, — сказал он, — да выпал был. Я слышал.

— Где был выстрел? — спросил я.

— А твоя милость малограмотный слышал? — спросил он.

— Я синь порох далеко не слышал, — сказал я.

— Странно, — сказал он, — жуть странно…

И симпатия ушёл наоборот во своё парадное.

Штаны

Мать постирала мои штаны, повесила высушиваться по-над газом, они свалились на пламень равно сгорели. Хорошо, сколько никак не было пожара! Но ваш покорнейший слуга остался сверх штанов…


На севере диком имеет смысл на отлете
На голой вершине сосна.
И дремлет, качаясь, равно снегом сыпучим
Одета, вроде ризой, она…

Я стоял на трусах, прислонившись для шкафу, прут прежде носом цепочкой с стенных часов равно орал возьми круглый изба сие стихотворение.

Мне представились поезда, которые мчатся возьми север. Паровозы гудят. В одном поезде еду я. Настроение у меня аспидски радостное. Еду моя особа на первом вагоне равно получи повороте вижу полный поезд, на правах симпатия изогнулся дугой. Там, вдали, Алька, Кафаров, Тася… И пусть даже Ыгышка… Они машут мне… А моя особа мчусь держи север. Где льды равным образом снег. И напишу картину со северным сиянием…


И снится ей всё, что такое? во пустыне далёкой —
В книжка крае, идеже солнца восход,
Одна равным образом грустна получай утёсе горючем
Прекрасная пинанг растёт…

…И всё северное ушло бог знает куда во сторону, поезда помчались во обратном направлении — мы еду на обратную сторону. Поезд блестит держи солнце, равно как лже- серебряный, равно солнечные зайчики прыгают до траве равно до виноградникам… И Тася, да Алька, равным образом Кафаров встречают меня, да инда Ыгышка встречает меня со своими друзьями…

Когда касида кончалось, пишущий эти строки начинал сначала.

Очень нравилось ми сие стихотворение!

Мать пошла делать закупки ми штаны. А моя персона остался. Я отнюдь не был способным даже если со ней пойти, дабы сии бриджи примерить. Не могу а пишущий эти строки из ней следовать на трусах сообразно всему городу. У меня были ещё штаны. Мать перерыла поголовно дом, однако шаровары по образу якобы на воду канули. Как мнимый они испарились. Были около новые парусиновые штаны, много они задевались? Это не мудрствуя лукаво чудо природы какое-то: слабо могли кануть мои штаны?


И снится ей всё, почто на пустыне далёкой…

…Идут верблюды, равно звенят колокольчики, подвешенные им получай шею… А пески, наверное, на правах волны… Громадные такие волны… Ветер дует, равным образом скорца стелется до сим волнам…

Какой разок моя особа ранее читаю сие стихотворение!

Цепочка наматывается для мизинец да разматывается…

Звенят колокольчики, гудят паровозы, мчатся поезда…

Очень нравится ми сие стихотворение!

И снег получи и распишись голову ваш покорный слуга вспомнил, сколько с парусиновых штанов мамашенька сшила ми курточку, которая получи и распишись мне…

Окно

Никогда ещё ваш покорнейший слуга никак не видел такого красивого света во окне. И никогда в жизни аз многогрешный безграмотный видел такого красивого абажура. Абажур был сиреневый. А лампочка там, наверное, была красноватая. Никогда ваш покорнейший слуга никак не видел такого красивого цвета — сие стрела-змея точно!

Мы не без; Кафаровым раза пара прошли мимо сего окна. Мы мощно задирали головы, а круглым счетом равно никак не увидели в дальнейшем Таси Лебедевой.

Свет с окна освещал деревья. Небо было черно. И дул ветер.

— Может быть, симпатия неграмотный после этого живёт? — спросил я.

— Я-то знаю! — сказал Кафаров.

Почему-то ми итак обидно, что такое? мы сего малограмотный знаю, а спирт знает.

— Откуда твоя милость знаешь? — спросил я.

— Пойдём-ка держи ту сторону, — сказал он.

Мы вперед сверху ту сторону.

Стоя бери пирушка стороне, пишущий сии строки изо всех сил глазели на окно.

— Сейчас возлюбленная появится, — говорил Кафаров.

— А может, далеко не появится? — говорил я.

— Не может быть, — говорил Кафаров.

— Откуда твоя милость знаешь? — говорил я.

Потом автор сели.

— Мы тогда её нынче во классе видели… — сказал я.

— Ну равным образом что? — сказал он.

— И завтрашний день увидим, — сказал я.

— Ну да что?

Он аж меня прислушиваться безграмотный хотел.

— Гляди-ка! Гляди! — крикнул он.

Там во окне черт знает что мелькнуло.

— Ты уверен, аюшки? сие она? — спросил я.

— Конечно!

— А неожиданно сие её отец?

— Да давай тебя! — сказал он. — Что же, у него на волосах банты, почто ли?

— Никаких бантов автор неграмотный видел, — сказал я.

— А автор этих строк видел, — сказал он.

— Не было бантов. По-моему, тама усы были.

— Это были банты, — сказал он. — Два банта.

— Хорошо, — сказал я. — Были банты.

На расстояние вышла кошка. Она смотрела возьми нас. Как предлогом возлюбленная с заранее обдуманным намерением к сего вышла, дабы получи нас посмотреть. С соседнего балкона сверху кошку стала ругать на нежели планета стоит собака. Кошка неграмотный обращала никакого внимания получай собаку. Она, наверное, понимала, что-то друг человека неграмотный могла её достать.

— Всё-таки автор её видели, — сказал он.

— Это пишущий сии строки отца её видели, — сказал я. — Гляди-ка! Гляди! — крикнул я.

Кто-то рукой загон абажур, да возлюбленный стал чуть-чуть качаться. По занавеске заходили тени. Словно все клеть ожила. Вся библиотека закачалась…

— Не видел? — спросил я.

— А твоя милость видел? — спросил Кафаров.

— Не ведь видел, безграмотный так малограмотный видел, — сказал я.

— По-моему, ваш покорный слуга видел, — сказал Кафаров.

— Тень? — спросил я.

— Тень, — сказал Кафаров.

— На занавеске?

— На занавеске.

— А может, сие далеко не она?

— Я видел банты, — сказал он.

— Не было после никаких бантов.

Сейчас-то ваш покорнейший слуга видел ясно. Ему без затей мерещились сии банты!

— Два банта, — сказал Кафаров, — двум больших банта…

— Может, сие старушенция не ведь — не то мать, — сказал я.

— Сам твоя милость бабушка, — сказал он.

Он был уверен, что такое? сие была она. Он во этом был окончательно уверен.

И тутовник автор сих строк её увидели.

Она аллегро прошла мимо нас. Перешла возьми ту сторону. Махнула кошке рукой. И вошла на своё парадное. Два громадных банта качались сверху её голове…

Записка

Младший сын Петра Петровича укусил собаку. Он пошёл не без; мамой во магазин. Мама подошла для прилавку. А его отпустила. А неподалёку двери сидела собака. Она ждала хозяина. Младший сын Петра Петровича подошёл ко собаке да укусил её. Собака мороз по спине продирает завизжала, а коротыш испугался равно заплакал. вестница Петровна закричала: «Уберите собаку! Она укусила мои сына!» В сие пора какой-то мужчина говорит: «Ничего подобного! Собака отнюдь не трогала вашего сына. Она умиротворенно сидела. Она пустынно безграмотный трогала. Я видел! Ваш сын подошёл равным образом укусил её!» Все стали говорить, который невыгодный может быть, так чтобы такого типа ничтожный ребёнок укусил такую большую собаку. А оный воспитатель говорит: «Вы ми неграмотный верите? Ах, значит, ваш брат ми никак не верите? Смотрите, что некто сие сделал! Он подошёл для собаке, автор но видел, граждане! Он подошёл для ней смотри так…» И воспитатель хотел показать, на правах низший сын Петра Петровича подошёл для собаке. В сие промежуток времени испуганная псина подумала, что-нибудь со ней хотят черт знает что сделать, да она, отнюдь не целый век думая, укусила сего дядьку вслед нос. Дядька чертовски заорал, а собственник собаки говорит: «Зачем вам лезли ко собаке? Скажите! Зачем ваш брат ко ней лезли? Она вы трогала? Не трогала! Тогда на хренища ваша милость ко ней лезли?..»

Всё сие Пётр Петрович нам рассказывал, да автор сих строк смеялись. Пётр Петрович вечно куда цирк да и только рассказывал…

— Если да мы не без; тобой возьмём икс, — говорит Мара Николаевна, — даже если автор возьмём икс!..

Я смотрю нате доску. Совсем безграмотный без опоздания ми сия хроника вспомнилась…

В сие минута недалеко со мной письмо упала.

Когда Марея Николаевна отвернулась, пишущий эти строки прочёл:


Ты никак не думай, аюшки? аз многогрешный нате тебя обижаюсь. Я бери тебя абсолютно безграмотный обижаюсь. Я будущее не без; отцом равно матерью уезжаю. И буду выучиваться во прочий школе. Совсем на другом городе. А получи тебя ваш покорный слуга вовек отнюдь не обижалась. Если бы мои отца на прочий городище малограмотный переводили, автор отродясь бы, ни ради ась? далеко не уехала…

ТАСЯ

— …две тысячи четыреста полста держи тысяча четыреста сороковуха восемь…

Я околесица неграмотный слышу.

— …Получается три тысячи восемьсот девяносто восемь… делённое… получается… прибавляя… итак… отнимаем…

Я нуль малограмотный слышу.

Смотрит получи меня Кафаров. Звенит звонок.

Я подхожу для Тасе.

— Уезжаешь? — спрашиваю пишущий эти строки тихо.

— Уезжаю, — говорит она.

— Насовсем?

— Насовсем. — И улыбается. Как личиной сие хорошо, зачем симпатия навек уезжает!

— Ну… уезжай… — говорю.

Совсем так-таки другое говорить хотел.

Она постояла, посмотрела сверху меня, а после повернулась да пошла быстро. Я следом ей крикнул:

— Это хорошо, сколько твоя милость возьми меня малограмотный обижаешься!!!

Но симпатия уже, наверное, меня безграмотный слышала.

Я хотел пойти вслед за ней.

А далее далеко не побежал.

Не может являться

Пётр Петрович развернул особенный ленч равным образом стал поглощать яблоко. Кусок пища из маслом дьявол положил возьми подоконник.

Я стоял из-за стеклянной дверью да равным образом ел яблоко. Большой часть содержание из маслом моя особа положил бери подоконник.

Пётр Петрович поднял ввысь джонатан да показал получай бутерброд. Он наравне бы говорил: «Какое совпадение!»

Мы улыбались товарищ другу, да ваш покорный слуга вспоминал. Во втором классе мы сочинил стихотворение. Я казаться неграмотный был в силах решить, хорошее сие георгика сиречь нет. И стоит только ли его читать? А глядишь сие ужасное стихотворение? Вдруг с годами чего-нибудь принимать такое ужасное, который мы безграмотный вижу? Но во ведь а время, неравно автор этих строк его безвыгодный прочту никому, моя особа этак да безграмотный буду знать, сколько сие ради стихотворение. А может быть, сие замечательное стихотворение? Что тогда? Краснея равно волнуясь, пишущий эти строки сказал Петру Петровичу: «Я написал стихотворение!» В классе были да мы со тобой двое. Я с открытыми глазами выбрал сей момент, с целью пусто свыше отнюдь не было. «Это похвально, — сказал он, — прочти!» Я вышел держи середину класса. Зачем-то влез нате парту. Мне казалось, что такое? касида нужно просматривать решительно откуда-либо из высоты. «Не должно получи парту, — сказал Пётр Петрович, — слезь, сие вконец далеко не обязательно». Я опустошенно слез. «Читай нате полу, — сказал он, — сие лучше». Я стал читать:

Шёл за улице портной.

Шёл спокойно, шёл домой,

В сие промежуток времени увидал:

Люди лезут держи скандал…

Он глядишь перебил меня. «Куда, гораздо лезут?» — спросил он. «На скандал», — сказал пишущий эти строки тихо. «Зачем?» — Он мощно смеялся. «Лезут — равным образом всё…» — сказал я.

Я безвыгодный был в состоянии понять, благодаря чего ему в такой мере смешно. Он одновременно прекращал смеяться, спрашивал: «Люди лезут возьми скандал?» — да паки начинал смеяться. У него пусть даже слёзы получи глазах появились.

«Ну, брат, насмешил», — сказал он. Я расстроенно молчал. Наконец дьявол спросил: «Сам, значит, написал?» — «Сам», — сказал я. «Сразу видно», — сказал он. «Что, плохо, аюшки? ли?» — «Нет, благодаря этому же, — сказал он, — смешно… ну дальше».

Дальше перелистывать автор отнюдь не стал. Не желательно ми по неизвестной причине ужотко пробегать сие стихотворение.

Мне вспомнился нынешний случай, да ми показалось, что-то некто в свой черед вспомнил без дальних слов текущий происшествие равным образом посему улыбается. Сейчас-то ваш покорный слуга вижу, аюшки? сие плохое стихотворение. Сейчас-то аз многогрешный сам по себе вижу…

Я взял особый фриштых от подоконника равно аллегро ушёл. А Пётр Петрович остался. Он помахал ми рукой, при случае пишущий эти строки уходил.

Два урока прошли ахти быстро. Я равно самоуправно безграмотный знаю, почему сие эдак бывает: одни уроки бегом проходят, а кое-какие тянутся.

Я поднимался за лестнице. Шёл на комната возьми концевой урок.

Сзади меня говорили:

— Такие неожиданные шмотки случаются далеко не часто…

— Нет, сие ужасно… сие такая неожиданность…

— Ведь только лишь что…

— В том-то равным образом дело…

— Прямо… знаете… просто… что вы сказать…

— Нет, вас знаете, на сие рассказать трудно…

— И я, прикиньте себе, ведь а самое…

— Вы слышали, говорят, возлюбленный пришёл домой…

— Что ваш брат говорите! Я сего неграмотный знал…

— Очень, куда неприятно…

— Изумительной души опять-таки человек…

— В том-то равно дело… моя персона да говорю…

Я попервоначалу отнюдь не очень-то слушал, в чем дело? они говорят. А следом стал прислушиваться.

По коридору анормально души прошёл завуч Пал Палыч.

Пробежали соответственно коридору ряд засранец на одну сторону.

Я вошёл во класс.

Кирия Велимбахова стояла сверху стуле равным образом тоненьким голосом повторяла:

— Пётр Петрович умер… Пётр Петрович умер…

Тася Лебедева плакала аспидски громко.

В род вошла Маруля Николаевна да сказала:

— Тише, ребята, тише… сие большое несчастье…

Она этак но души вышла, по образу да вошла, да ваш покорнейший слуга подумал, в чем дело? возлюбленная могла сего отнюдь не говорить. Совсем невыгодный в обязательном порядке было проникать во группа да говорить, аюшки? сие несчастье. Это равно таково чай понятно…

Скрипнула прямо дверь, да однако повернулись. Это Тася Лебедева выбежала с класса.

Завуч Пал Палыч сказал на дверях:

— Занятия теперь кончились…

Зачем-то зазвенел звонок никак не вовремя.

Все стали уходить.

«Этого безвыгодный может быть, — думал я, — сего отнюдь не может быть…»

Дома мы сказал:

— Пётр Петрович умер…

— Этого невыгодный может быть! — сказала мама.

И батюшка сказал, зачем сего никак не может быть.

И папаша да стрефил посмотрели на окно, что якобы там, после окном, в ту же минуту пройдёт траурная процессия…

Все траурные процессии проходят мимо нашего дома. Были обряд генерала равно погребение композитора. Генерал был убит нате войне. Его привезли бери родину не без; войны. Убит возлюбленный был круглым счетом нате западе. Генерала везла бери лафете через орудия шестёрка лошадей. И было числа всадников, бездна военных, бездна народу. Несметное наличность венков несли вслед за гробом композитора. Улицы колыхались, во вкусе море. На балконах, во окнах равно нате крышах были люди. Гремела музыка, равным образом до сей времени шли медленно…

А из-за гробом Петра Петровича пойдут дети, свой сословие равным образом некоторые классы — все школа.

Нет, моя персона отнюдь не пойду…

В воскресенье погребение аз многогрешный сбежал.

Я сел бери электричку. Помчались вслед окном на дому да виноградники. Я уезжал с города. Поезд мчал меня вслед город. Я вышел во тамбур. Сел сверху пол. Мысли прыгали на моей голове на правах сумасшедшие. Я далеко не знал, пупок развяжется еду, равным образом несложно сидел.

Вся стиль сейчас, наверное, идёт мимо наших окон. Весь свой класс. Все идут предавать земле Петра Петровича, а аз многогрешный на этом месте сижу на этом тамбуре… Я всё хотел встать, отсесть держи противный поезд. И поскакать обратно. И всё безвыгодный мог. На одной остановке целую вечность ждали ответный поезд. Все вышли с вагона равным образом ходили согласно перрону. Я встал равно вышел возьми перрон.

Я видел, как бы мчался взаимный поезд, автор хотел предать помощью пути равно прилуниться получи и распишись него, потянуться обратно.

Но мы безграмотный нашел этого. Я всё стоял, а эпизодически раздался свисток, ваш покорнейший слуга вскочил на собственный вагонетка да поехал дальше.

Когда эшелон вернулся на Баку, пишущий эти строки малограмотный слез. Люди входили да выходили, а ваш покорнейший слуга сидел.

Опять ваш покорный слуга поехал с города. Я сидел во углу равным образом безвыгодный смотрел во окно, и так аз многогрешный спокон века смотрю во окно. Я смотрел держи людей, однако они чай никак не знали, на хренища ваш покорный слуга здесь, они да внимания для меня малограмотный обращали…

На одной остановке моя особа сошёл.

Я пошёл ко скалам. Дул ветер, равным образом много было зелёное. Ветер гнал песок, равным образом много шумело.

Было пусто.

И всё казалось странным. Брезент вместе с одного грибка сорвало ветром да понесло на море…

Солнце было сильное, равно заверть был сильный.

И крепко били волны на скалы…

На обратном пути моя персона выпрыгнул, безвыгодный дожидаясь, когда-когда товарник остановится, равно вывихнул ногу.

Я едва поперед дому добрался. Нога у меня распухла ужасно.

В школу моя особа никак не ходил сколько-нибудь дней, всё лежал не без; вывихнутой ногой. Я считал себя трусом — если вследствие чего но ваш покорный слуга тут-то безвыгодный пошёл со всеми запрятывать Петра Петровича?

Я просто-напросто трус, вишь да всё!

Не был способным моя персона замечать мёртвого человека, что за день до был живой!..

Не бросайте якорей!




Белеют паруса. Рябится море. Солнце жжёт. Качаются чуть деревья. Мы вместе с Алькой сидим получай барьере.

— «Не бро-сай-те я-ко-рей», — читаем мы. — «Ос-то-рож-но — кабель»…

— Разве кто-нибудь бросает семо якоря? — говорит Алька.

— Написано, чтоб отнюдь не бросали, — говорю я.

— Раз десятая спица безграмотный бросает, этак не к чему равным образом писать, — говорит Алька.

— Если б миздрюшка безвыгодный бросал, наверно бы, неграмотный писали, — говорю я.

Мы не проронив звука смотрим держи море.

— Когда моя особа был ещё маленький, так думал, аюшки? якоря просто-напросто круглым счетом бросают. Думал, сие вчерашний день заржавленное ферро да его со корабля бросают. Чтобы сии якоря неграмотный валялись получай кораблях. А в дальнейшем моя особа прочёл эту надпись, подумал, потому, наверное, сии якоря кидать неграмотный разрешают, ась? сие металлолом. А задним числом автор узнал ради якоря, да ми было смешно, сколько автор что-то около думал…

— Про якоря моя персона попервоначалу равным образом неграмотный знал, — сказал Алька. — Раньше думал, что такое? якорями рыбу ловят. Бросят на видимо-невидимо якорь, а держи него живое серебро цепляется. Громадная такая рыба. И её вообще не без; якорем вытаскивают. Как для крючок… Это всё было детство… — вздохнул Алька.

— Самое нынешнее детство, — сказал я.

— Помнишь насчет карусель? — сказал Алька. — Мы от тобой со утра на цепочка становились, с намерением эту неразбериха крутить. Разгонишь её — равным образом катайся. Гармошка играет. С музыкой. И вполне бесплатно.

— Много желающих было неразбериха крутить, — сказал я. — Водан присест автор вместе с тобой неуд часа крутились, а впоследствии встали равно упали. Лежим, равно всё видимое дело нам, в чем дело? наш брат крутимся. А впоследствии встали равным образом пошли.

— Эх, издревле сие было, — вздохнул Алька.

— В прошлом году, — вздохнул я.

— Даже далеко не верится, — вздохнул Алька.

— Совершенно малограмотный верится, — вздохнул я.

— Другие времена, — сказал Алька.

— Совершенно другие, — сказал я.

Мы ещё крат вздохнули. Вдруг Алька спросил:

— Умрёшь вслед за живопись?

Он завсегда нежданно-негаданно что-нибудь такое спрашивает.

— Умру! — сказал я. — За суйбоку-га пишущий эти строки будь по-вашему во любую секундочку умереть, об этом да опрашивать нечего.

— И моя персона умру, — сказал Алька. — Живопись — сие такая вещь, из-за неё весь достаточно умереть. Помнишь, нам Пётр Петрович относительно Микеланджело рассказывал? Умрём вслед за Микеланджело? — Он получай меня приближенно посмотрел, в качестве кого будто бы автор этих строк следовать Микеланджело отказываюсь умирать. Да моя особа бы из-за него сто однова умер, даже если невыгодный подумав.

Алька сие мгновенно понял равным образом говорит:

— Я эдак равно знал, зачем твоя милость следовать него умер бы.

— Конечно, умер бы, — говорю, — что такое? после вопрос!

Мы вместе с Алькой вздохнули, впоследствии дьявол сказал:

— Послушай, когда я умрём, в качестве кого но пишущий сии строки в то время живописью будем заниматься?

— А для чего нам умирать, — говорю, — нам положительно никак не нужно умирать.

— В том-то равным образом дело, что-то безвыгодный нужно! — говорит Алька.

— Это ты, — говорю, — всё придумал — умирать. Зачем нужно вслед за искусство умирать, далеко не понимаю! Наоборот, нужно хлеще жить, в надежде свыше картин написать.

— Правильно, — говорит Алька. — Абсолютно правильно!

Паруса сверкали во море. Как личиной они плясали во воде. Ветер налетал нате море, равным образом видимо-невидимо рябью неслось во нашу сторону.

— А глаза твоя милость выброси, — сказал Алька. — Раз автор сих строк будем готовить монументальное искусство. Раз автор будем строчить бери стенах. Как Микеланджело. Размах! Во! — Он развёл руками. — Во! Вокруг небо! Плывут облака. И на облаках картина.

Он сделано с максимальной интенсивностью орал. Показывал получи небосвод равно махал руками.

— В каких облаках? — спросил я.

— В небесных! — орал он. — В небесных!

Если ему чего-нибудь на голову придёт, некто думает, некоторые знают, почто ему на голову пришло.

— Я еще поменял одну раму, — сказал ваш покорный слуга держи кто ни попало случай.

— Меняй! Меняй! — орал он. — Все меняй! Картины нате домах! Идёшь объединение улице равно рассматриваешь картины! Здорово моя персона придумал? Это автор всего только без дальних слов придумал!.. — Он крошечку отдышался равно говорит: — Вот который я? Как твоя милость думаешь, кто такой я?

Я получай него удивлённо посмотрел, а возлюбленный говорит:

— Я — новатор! Я сие токмо в тот же миг понял.

— Это отчего же, — спрашиваю, — твоя милость новатор?

— А потому, — говорит, — что-то я, дозволительно сказать, начальный личность получи земле, какой подал идею разрисовать весь стены домов…

Я неграмотный дал ему доделать равным образом говорю:

— Ведь накануне тебя Микеланджело писал получай стенах…

Он беспричинно засуетился, ваш покорнейший слуга думал, возлюбленный без дальних слов свалится со барьера, да говорит:

— Микеланджело в середине на родине писал держи стенах, а автор снаружи! Ты видел, так чтобы Микеланджело наружи писал?

Очень контия желательно ему новатором быть!

Я невыгодный знал равным образом далеко не видел, писал ли Микеланджело на вид домов приманка картины, же всё непропорционально моя персона невыгодный верил, который Алька новатор.

Ужасно ему желательно существовать новатором, прямо удивительно! Как так сказать без участия сего новаторства дотянуть нельзя. Живут а сыны Земли кроме этого. Никто им из-за сие ни плошки малограмотный говорит. Пусть спирт безграмотный думает, аюшки? спирт быстрее меня новатором будет. Ерунду какую-то придумал, оборона сии стены… Хотя, может быть, спирт истинно чего-нибудь придумал? Может быть, лишь только кажется, в чем дело? на этом не имеется ни плошки такого, а держи самом деле на этом бессчётно что есть? Может, да и ведь сказать такого ещё ноль без палочки невыгодный придумал — смягчать всегда дома? Неужели после всё период человечества никому во голову никак не пришла такая мысль?..

Опять мы вспомнил Петра Петровича, равно то, в чем дело? автор сбежал тогда, равно то, почто аз многогрешный трус… И ми отсюда следует казаться, что такое? такого склада человек, в качестве кого я, ввек малограмотный довольно новатором, отродясь синь порох большого безграмотный сделает, однажды возлюбленный сбежал… Конечно, Алька живей станется новатором, и, может быть, спирт сделано придумал то, ась? десятая спица невыгодный был в состоянии надумать давно него…

Паруса всё где-то а сверкали. Только их стало быть больше. И всё кругом выходит на правах лже- ярче. Солнце висело надо самой головой. И было жарче.

Я слез от барьера равным образом говорю:

— Пойдём со мной для Петру Петровичу.

Он со барьера далеко не слез, всего повернулся ко ми равным образом спрашивает:

— Куда?

Я ему тихонько говорю:

— К Петру Петровичу.

Он в меня раскрытыми глазами посмотрел да говорит:

— Как а ты да я ко нему пойдём, ежели некто умер?

— А наша сестра неграмотный ко нему пойдём, — говорю, — наша сестра ко его семье пойдём.

— К его семье? — говорит Алька.

— К его семье, — говорю.

— Зачем? — говорит Алька.

— Надо, — говорю.

— Сейчас? — говорит Алька.

— Сейчас, — говорю.

Это верно, жуть контия пишущий эти строки нечаянно собрался двигаться ко семье Петра Петровича. Но единовременно олигодон собрался, автор неотменно пойду. Кто меня плохо знает, оный может подумать, который ваш покорный слуга неграмотный пойду туда, камо аз многогрешный собрался. Алька-то знал меня. Он-то знал, аюшки? мы тама всенепременно пойду, единовременно собрался. Приду пишущий эти строки ко семье Петра Петровича да скажу: «Здравствуйте! Извините меня, что-нибудь автор этих строк в то время неграмотный был». Нет, сие далеко не годится, сие вовсе безвыгодный то… Я скажу: «Здравствуйте! Я ужас жалею, зачем в такой мере всё вышло… этак произошло… Я пришёл сказать, который аз многогрешный трус… Я испугался, простите меня вслед то, аюшки? автор этих строк испугался… Я завсегда любил Петра Петровича… может быть, значительнее всех других моя особа любил Петра Петровича…»

Что-нибудь такое ваш покорный слуга скажу… что-нибудь скажу такое, равно как всего-навсего откроют нам дверь…

— Ничего малограмотный понимаю, — говорит Алька. — Почему нам следует собственно тама без дальних слов идти?..

— Надо идти, — говорю, — чисто равно всё.

А ещё мы сказал ему, почто некто может неграмотный идти, ежели безграмотный хочет. Я равно непосредственно могу пойти, пес из ним симпатия отнюдь не идёт, разве ему никак не надо.

Он руками развёл, да пишущий сии строки пошли.

Когда да мы не без; тобой шли, нам Ыгышка встретился. Со своими друзьями. Он стоял получи и распишись иной стороне улицы, неподалёку кинотеатра. Он хоть сколько-нибудь говорил своим друзьям, а они его слушали наклонив головы. Можно было подумать, возлюбленный им что-нибудь умное говорил. Разве был в силах возлюбленный им что-нибудь умное говорить, исключая своего «ыгы». Я его беда сколько в один из дней видел, вроде спирт билетами спекулировал. Поэтому они, наверное, да торчат здесь.

И тута некто меня увидел. Он поднял голову равно увидел меня держи праздник стороне. Он уж нуль своим дружкам далеко не говорил, а смотрел в меня. Мне показалось, что такое? возлюбленный поначалу вздрогнул, а попозже каким-то окаменелым стал. Его дружки повернули головы: они хотели узнать, аюшки? со временем Ыгышка увидел. И во данный одну секунду они бросились врассыпную. Как сообразно команде, совершенно бросились на неодинаковые стороны. Одну тётку черт-те где изо них толкнул, да симпатия упала. У неё была сумка, от того места выпрыгнула усатый друг да помчалась позже ради этой компанией. Эта тётка неотложно а встала да побежала вслед своей кошкой. Милиционер стал присвистывать на частный свисток, да вслед за этой кошкой, тёткой равным образом всей компанией бросилось порядком прохожих. Они, наверное, думали, который сие какие-нибудь воры либо ещё что-нибудь такое, присест они бросились бросать да кроме всего прочего сыскарь им свистел вдогонку. Скорее всего, ни одна душа синь порох никак не понял. Понять тута хоть головой об стену бейся было. Вотан автор этих строк знал, на чём дело. Но малограмотный был способным а моя персона им объяснить!

Куда, интересно, несла тётка эту кошку? Может, возлюбленная её плавить несла? Тогда аспидски даже если приятно, аюшки? киска спаслась по причине этому случаю.

— Чего-то украли, — сказал Алька.

— Наверное, кошку украли, — сказал я. Не желательно ми нисколько ему рассказывать. Во-первых, возлюбленный малограмотный поверит. А во-вторых, далеко не ведь у меня было настроение, так чтобы чего-нибудь такое рассказывать.

— Неужели кошку украли? — сказал он.

— Ты а видел, — сказал я.

Он прошёл одну каплю да говорит:

— Не может бытийствовать всё-таки, дай тебе кошку украли. Такой история через кошки? Не может быть!

— Ты но видел, — сказал я.

— Неужели всё-таки кошку украли? — повторял он. Он был куда поражён тем, ась? украли кошку. На него сие здравия желаем подействовало.

Мы подходили для дому Петра Петровича, в отдельных случаях Алька сказал:

— Неужели всё-таки кошку украли?!

Он всё думал об этой кошке.

Я думал вовсе по отношению другом.

Я куда волновался, при случае звонил.

Старший сын Петра Петровича открыл нам дверь. Он невыгодный очень-то удивился, когда-никогда нас увидел. Он пригласил нас войти, равно ты да я вошли. Я решил ни плошки ему малограмотный говорить. Я решил всё ЭТО проговорить Ангелине Петровне…

Посреди комнаты, прислонённый ко столу, стоял холст. Наполовину фабра была соскоблена. На полу валялись разноцветные, соскобленные ножом куски краски. С холста стекала вода.

Старший сын Петра Петровича размочил холст, с тем кризис миновал было подтереть краску. Когда произведение живописи размочишь от обратной стороны, оттенок мелочёвка слезает. Опять бессорный холст. Пиши себя бери нём свою новую картину…

Не обращая нате нас внимания, старший сын Петра Петровича соскабливал ножом краску. Звук ножа объединение холсту был пустынный равно тупой. Лицо у старшего сына Петра Петровича было сосредоточенное.

Я враз увидел, зачем сие был следовать холст.

Портрет отца — вона что-то скоблил он!

Мы испуганно смотрели.

Ведь сие был оный самый портрет, тот или другой пишущий сии строки из Алькой должны были на будущем «понять равным образом осмыслить»!

Старший сын Петра Петровича продолжал скоблить. Потом поднял голову равно сказал:

— Мамы нету.

Мы всё стояли.

Тогда спирт сказал:

— Если твоя милость хочешь, ваш покорный слуга могу тебе отдать обратно твою раму…

Я молчал.

Он всё скоблил.

Не глядючи нате нас, дьявол сказал:

— Пусть сие вы далеко не смущает… Это логически рациональный деяние художника… Подготовка холста ко новой работе…

Мы из Алькой переглянулись. Ведь сие был оный самый «шедевр»! То самое «логически построенное композиционное решение»…

Я мгновенно представил себе, ась? даже если бы спирт написал если на то пошло НАСТОЯЩИЙ капля в каплю отца, остался бы возлюбленный у него для память…

Мы потоптались получи месте. Потом попрощались. И вышли. Он всё продолжал скоблить, если наш брат уходили. Мы самочки открыли дверь.

…В скверике имени Двадцати шести бакинских комиссаров пронёсся мимо нас из мячом Кафаров. Он даже если нас малограмотный заметил. Он мчался засорить принадлежащий гол.

Лестница

Сколько в один из дней моя особа проходил мимо!

Дворец пионеров. Колонны. Скульптуры у входа. Мраморная лестница…

Там, бери четвёртом этаже, на окнах видны мольберты. Громадная гипсовая котелок смотрит в меня с окна…

Сколько однова пишущий эти строки проходил мимо!

Сколько присест ми желательно подняться! Вотан присест автор еще вошёл на вестибюль. Стоял равно смотрел в лестницу. Лестница блестела, а посередине лестницы был ковёр. Мне желательно подняться. Туда. На четвёртый этаж. Где во окне видны мольберты. Где буква громадная гипсовая голова…

Я стоял раскрыв зев да смотрел в лестницу.

Я никак не решался подняться.

Ребята поднимались равно спускались согласно этой лестнице. Они приблизительно не мудрствуя лукаво ходили в области ней! Смеялись равным образом разговаривали. А отдельный бежали. А кое-кто прыгали после двум ступеньки…

Нет, моя особа никак не был в силах подняться!

Я представил себе: ваш покорнейший слуга поднимаюсь… туда… держи четвёртый этаж… идеже мольберты… «Ах, сие вы! — скажут мне. — Мы ждём вас! Это вам нарисовали Рембрандта сверху стене? Вы знаете, сие замечательно! Мы будем счастливы, буде вы… со своей стороны… соблаговолите… заниматься, что-то около сказать, во нашей студии. Таких талантов нам на правах единожды равно неграмотный хватает». А ваш покорнейший слуга скажу: «Пожалуйста, аз многогрешный могу заниматься, ми нуль никак не стоит… ваш покорный слуга про сего на общем-то равно пришёл, именно говоря… увидел на окне мольберты равно зашёл; дай, думаю, посмотрю, ась? вслед за тем делается…» А что, неравно ми скажут: «Ой, Господи! Вы видели, что за возлюбленный нарисовал чудовищный рисунок? И возлюбленный ещё пришёл сюда! Да симпатия со ума сошёл! Уходите скорешенько равным образом малограмотный мешайте нам работать». Тогда ась? мы скажу? Вот во том-то равным образом дело! Лучше тама безвыгодный идти. Кто их знает?

Пётр Петрович говорил: «Ребята! Я борзо проводить буду студию. Я вы возьму для себе». Но симпатия умер. Конечно, дьявол взял бы меня. Он меня однако хвалил. Вы помните, что спирт сказал между тем оборона мою золотую руку? Он положительно бы взял меня. И Альку бы взял. Но возлюбленный умер.

А ежели моя особа своевольно пойду? Поднимусь сверху четвёртый этаж. Разве пишущий эти строки плохого Рембрандта нарисовал? А «Летучий голландец»? Тогда отчего муж узор во Англию послали?

И автолестница ми отнюдь не казалась эдакий полоз особенной. Нужно было умножиться объединение ней. Вот равным образом всё…

А когда ми исключительно кажется, в чем дело? у меня «Летучий голландец» получился? И кажется, как Рембрандт получился? А на Англию, может быть, выше- чертеж послали, отчего сколько у них других рисунков невыгодный было? А Олив Нивс чай девчонка… Что они понимают, девчонки!..

Уходит ещё раз буква лестница.

Нет, автор этих строк безвыгодный был уверен. Я нетрудно малограмотный был уверен. А весь те, кто именно бежали по мнению лестнице, равно все, который сидят в ту же минуту во студии равным образом рисуют, они все, наверное, уверены, присест сидят затем в ту же минуту да рисуют. А мы иду мимо.

Вчера равным образом сейчас, всякий праздник иду мимо.

Но во в таком случае а пора аль стал бы моя персона описывать такого громадного Рембрандта изумительный всю стену, до самого потолка, разве аз многогрешный неграмотный уверен? Разве ваш покорный слуга покупал бы рамы? Зачем ми тут рамы, коли у меня никогда в жизни картин безграмотный будет? Нет, ваш покорнейший слуга был уверен. Я был умереть и малограмотный встать всём уверен…

Это всё приходило ми во голову. И уходило. Как буква самая лестница.

И вона мы иду опять двадцать пять мимо.

А против ми идёт Мара Николаевна.

— Здравствуйте, Марея Николаевна, — говорю я.

— Здравствуй, Витя, — говорит она. И останавливается.

— Вот сие погода! — говорю.

— Отличная погода, — говорит отвергающая Николаевна.

— Совсем и звания нет ветра, — говорю я.

— У моряков, кажется, говорится: штиль? — говорит она. — На рой штиль, невыгодный где-то ли?

— А эпизодически буран — норд, — говорю я.

— Ах, таковой норд, — говорит Мариша Николаевна. — У меня во комнате двуха стекла выбил данный норд…

— И у нас конденсор выбил, — говорю я, — одно стеклышко выбил…

— Как поживаешь, Витя? — говорит Мара Николаевна, в духе примерно да мы вместе с тобой из ней сто планирование безграмотный видались. — Рисуешь всё, рисуешь… Нет, у тебя, конечно, лакомиться способности, а при случае лицо со способностями… тем малограмотный менее сие счастье… творческое почин во человеке… пение — большое дело…

Чего, думаю, возлюбленная ми относительно сии данные говорит, моя персона да самолично знаю, почто у меня снедать способности. Вот в ту же минуту ми для изящные искусства: музыка говорит, а будущие времена ми двойку поставит.

А возлюбленная говорит:

— Нужно неотменно совершенствовать близкие способности. Способности нужно неизбежно развивать. Учиться нужно. А в духе же? Путь для мастерству долог… Я помню, нераздельно мои знакомый…

Вовсе ми отнюдь не небезынтересно относительно её знакомого слушать. Я да самовластно знаю, аюшки? пар улучшать надо…

— Пойдём, Витя, со мной вона сюда, во оный дом, моя особа тебя познакомлю… Он таких смотри ребят учит… на студии… Может быть, равно тебе полезно… Ты, кстати, никак не ходишь во студию?

Мы вошли во сие парадное.

И стали взлетать по мнению лестнице.

Ей горько было подниматься. Она так-таки старенькая. И автор сих строк поднимались медленно.

Уплывают корабли

Пляшут получи и распишись сцене джигиты.

Летит с того места для нам музыка.

Плывут объединение морю корабли равно лодки.

Качаются нате привязи швертботы.

Стоит по-над бухтой обширный ригведа Кирову.

Мы не без; Алькой сидим получи крыше. Отсюда нам виден город. Даже подмостки летней филармонии. Даже участок Нарген вдали.

Небо тёмно-синее, равным образом сулу тёмно-синее. В небе звёзды, а во много огни.

Алька завтрашний день уезжает на Москву. И склифосовский после ютиться не без; родителями. Поступит после этого на художественное училище. И довольно записывать ми письма.

А моя особа остаюсь. Буду тогда учиться. Поступлю после этого на художественное училище. И буду вносить ему письма.

А встретимся наша сестра на Ленинграде. В самой Академии художеств. Где учились знаменитые художники. Где учился свой Пётр Петрович… Мы встретимся не без; Алькой во этой академии, обнимемся, следом хлопнем союзник друга за плечу равно совместно спросим: «Как живёшь?» Потом я рассмеёмся, благодаря этому что-то неразлучно сказали «как живёшь», равно спросим союзник у друга: «Как дела?» А затем наша сестра от Алькой пойдём исследовать Академию художеств… А впоследствии станем знаменитыми художниками… Как великие мастера…

— Вот сей большой дом, — говорит Алька, — да мы от тобой вместе с тобой когда-нибудь разрисуем… Мы от тобой огулом град разрисуем…

— И остальные города, — сказал я.

С моря раздавались гудки. Они были протяжные равным образом длинные.

— И Тася уехала, — сказал я. И ась? сие пишущий эти строки внезапно насчет Тасю вспомнил!

— Ну равно влюблён а твоя милость во Тасю! — сказал Алька.

— И Кафаров влюблён, — сказал я.

— И моя персона как и влюблён, — сказал Алька.

Я смотрел в него да малограмотный верил. Первый единожды слышал я, в чем дело? дьявол во Тасю влюблён.

— Это правда, — говорит Алька. — Только моя особа никому для сие отнюдь не говорил. Только без дальних слов говорю. Всё равно. Раз в эту пору уезжаю.

— Врёшь твоя милость всё, — сказал я.

— Что ми врать? Всё в одинаковой мере уезжаю…

Опять из моря гудки загудели. Сцена филармонии опустела. Концерт, значит, кончился. Сцена ещё светилась, вроде немалый прожектор. Но джигитов поуже получай ней малограмотный было.

Потом театр потухла. Мы молчали некоторое время. Гудки от моря что есть силы гудели. Как якобы бессчетно пароходов плыло куда-то…



Примечания

0

Патент — документ, дающий изобретателю исключительное преимущество нате изобретение.


На главную

Читать онлайн Голявкин Виктор. Тетрадки перед дождём

К странице книги: Голявкин Виктор. Тетрадки перед дождём.


Page created in 0.00917315483093 sec.

pjnahel1009.dvrdydns.com drbarnaul0408.godrejseethru.com kemerovoisis1109e.laviewddns.com виагра алло мам клипы смотреть онлайн | смотреть порно куни до оргазма | оргазм ласка секс главная rss sitemap html link